Всё вышесказанное лишь внешнее описание этой семейной фотографии. Фактически же о многих из людей на фотографии я знаю значительно больше. Пусть это будет пересказ слышанного от матери, от отца, от старшего брата, кое-что из личных воспоминаний. Я хочу их записать для себя, не исключая, что к ним проявят интерес младшие поколения. Род наш — и Безноговский, и Чудаковский, прошёл все бури последнего столетия. Многие были сражены ими наповал. Многим эти бури нанесли кровоточащие раны, сведшие их преждевременно в могилу, отдельные выстояли и несут жизненную эстафету своих предков.

Когда смотришь на старую фотографию, на которой неведомый мастер своим волшебным аппаратом запечатлел мгновение человеческой жизни, а эта старая картонка донесла до нас это мгновение через многие десятилетия, возникает чувство сближение поколений. Уже давно ушедшие люди перестают быть абстракцией, становятся реальными людьми, с их реально прожитой жизнью, о которой не без волнения можно рассказывать. Именно это и является предметом моих записок.

Центральной фигурой на фотографии для меня является мой дед — отец моей матери, Фёдор Алексеевич Безногов. Он родился в сороковых годах прошлого века в небольшой деревне Кудрино, что в 9-ти верстах к северу от Нагорья по дороге на древний город Углич. Отмену крепостного права он встретил уже взрослым человеком. Как и положено, достигнув определённого возраста, дед женился на крестьянской девушке Любе, взятой из дальнего села, названия которого я уже не помню.
По рассказам матери, дедушка Фёдор и бабушка Любовь были трудолюбивыми крестьянами и жили между собой в ладу и мире. Об этом говорит и то, что они вырастили, поженили и выдали замуж пятерых своих сыновей и трёх дочерей. Два их первых сына по воле попа были названы Иванами и их свадьбы были сыграны одновременно. В семье их звали по старшинству: «Ваня большой» и «Ваня маленький», хотя, как вспоминала мать, Ваня маленький был выше ростом Вани большого.
Можно удивляться или не удивляться тому, что мои дед и бабушка, простые крестьяне нечернозёмной полосы, вырастили и вывели в люди такую уйму детей. А ведь дед кроме крестьянства никакой другой профессии не имел. Но он не был лодырем и лежебоким и в зимнее время, свободное от крестьянских работ, имея пару хороших лошадей занимался извозом, той самой работой, что и Прокл из поэмы Некрасова «Мороз, Красный нос». Умер дедушка Фёдор в первом десятилетии нашего века в Москве, как говорили тогда — в одночасье, т.е. скоропостижно, и похоронен на Калетниковском кладбище столицы. Могила его не сохранилась. Больше о дедушке Фёдоре мне ничего не известно и в моей памяти не сохранилось.

Следующей, самой колоритной фигурой на фотографии, следует признать самого хозяина — Ивана Фёдоровича, старшего сына Фёдора Алексеевича. Выглядит он вполне респектабельно. Его можно принять за банковского служащего средней руки или городского предпринимателя, каковым фактически он и был. О нём расскажу более обстоятельно, т.к. с ним наша семья общалась больше всего.

Если подростков из Хмельников (родины моего деда по отцу) родители отдавали обучаться сапожному ремеслу и на ткацко-прядильные фабрики, то подростков из Кудрина отвозились родителями в ту же белокаменную но не для обучения какому-либо ремеслу, а в услужение. Следуя традиции своей деревни, и мой дед своих подрастающих сыновей отвозил в Москву в какое-либо заведение, преимущественно в трактиры или торговые лавки на положение мальчиков на побегушках. Такие мальчики использовались хозяевами — трактирщиками и лавочниками на разных посылках, для работы на кухне, водоносами, дровоколами, посудомоями и т.д. Уже на втором, третьем году услужения наиболее способные и тароватые мальчики по благоволению хозяев переводились в зал половыми или ставились за прилавок.
Половой — это самый младший чин в служивой трактирной иерархии. Здесь он был на побегушках у официантов и буфетчика: приносил из кухни по требованию клиентов кипяток в больших белых фаянсовых чайниках, убирал посуду, мыл столы… Я до сих пор помню песенку о половых, которую напевал мой отец во время работы. Вот её слова:
«Несчастное творение — шестёрка половой,
Одно ему доверие — два чайника с водой.»
Почему половых называли ещё и шестёрками, этого узнать у отца я не удосужился и теперь об этом можно узнать только у лингвистов.
Из шестёрок-половых уже возмужавшие мальчики выбивались в официанты, буфетчики, маркёры при билиарде. Так поступал со своими сыновьями-подростками мой дед Безногов. Никто из его сыновей, за исключением Никиты Фёдоровича, крестьянством не занимался. Все они жили в Москве со своими семьями и там служили или занимались коммерцией.
С чего начинал свой жизненный путь в первопрестольной дядя Иван Фёдорович-большой, я доподлинно не знаю, но думаю, что он проделал не простой путь от трактирного мальчика на побегушках до трактирщика-домовладельца.
Дядя рассказывал, что чаевые, получаемые половыми и официантами, оставлялись ими у себя, как заработок, и хозяин на них не претендовал. Но вот монетки, поднятые с пола в трактире, подлежали передаче хозяину заведения. Добрый хозяин разрешал нашедшему оставить такую находку себе, а скупой бросал такую монетку в свой денежный ящик. Мальчики-ученики боялись присваивать поднятые с полу монетки, ибо нередко, хозяин, испытывая ученика на честность, сам подбрасывал монетки и следил за тем, как поступит с ней трактирный служащий. Так определялся честный малый или плут.
Этот испытательный трюк был общеизвестен и на такую приманку клевали не многие. Те же, кто «выбивались в люди», находили способы добывать деньги и обманывать хозяина иным путём. Каким?… Это была их профессиональная тайна.
Видимо, владел этой тайной и мой дядя Иван Фёдорович. Но главным путём к накопительству для начала в будущем своего собственного дела была строжайшая экономия в личной жизни и откладывании копеечных чаевых и незначительного вознаграждения за труд, получаемого от хозяев. Всякие излишества и пьянство для молодых людей, находившихся в услужении, было исключено. Пьянство в то время было уделом мастеровых: сапожников, портных, лудильщиков, ткачей. Этот люд назывался пренебрежительно — мастеровщина.