Надо думать,  что село Хмельники было старинным. Да и весь этот край относится к древней Северной Руси.  Переславль-Залесский —  родина Александра Невского.  Во Владимирской губернии родился и знаменитейший былинный богатырь Илья Муромец.

Через Хмельники не пролегало больших дорог,  но близость к Москве, Твери,  Владимиру,  Угличу,  Ростову,  Ярославлю и множеству других городов и посадов  выгодно отличало село от других,  т.н. медвежьих углов старой России. А Москва считалась от нас такой близкой,  что некоторые крестьяне-отходники,  в целях экономии на бане,  приходили в субботу пешком из Москвы домой париться. Может быть это и не правда,  но анекдот такой рассказывали деревенские остряки,  называя конкретные имена своих односельчан,  лёгких на ногу.

До самого 1930 года в Хмельниках увеличивалось народонаселение, строились новые дома,  село расширялось,  возникали новые улицы,  как Садовая и Огородная.  Несмотря на близость прмышленных городов, наши крестьяне накрепко были привязаны к земле и уходили в города  на заработки  только в свободное от полевых работ время. По местным масштабам село считалось большим.  В нём было около 150 дворов и не менее 800 человек жителей. Среди мужчин было много малограмотных, т.е.  не окончивших полного курса 3-х классной церковно-приходской школы,  но неграмотных не было.  Неграмотными были женщины, родившиеся до начала ХХ века. И это было потому,  что родители иначе относились к образованию дочерей,  нежели сыновей.   Например,  у моего деда Сергея Ивановича,  было три сына и две дочери.  Сыновья ходили в школу и научились писать и читать.  Дочери в школу не ходили и остались неграмотными на всю жизнь.

Церковно-приходская школа в Хмельниках существовала с давних времён. Учился ли в ней мой прадед,  не знаю,  но дед учился именно в ней.  В этой школе учился и мой отец.  Перед империалистической войной в селе была построена по типовому проекту новая земская школа.  В ней учился я и все мои братья.  Это школьное здание и теперь стоит на прежнем месте,  но только с заколоченными досками окнами. Вот уже несколько лет она пустует. В ней некого стало учить. Население села сократилось раз в пять-шесть. Живущие в селе несколько детей школьного возраста ходят в школу,  находящуюся в другой деревне.

IMG-20140719-WA0004 copyПомимо церкви,  которая даёт населённому пункту наименование села,  в Хмельниках имелся пожарный сарай с полным набором нужного для тушения пожаров инвентаря,  в т.ч.  и двумя машинами (помпами),  а также маслобойня и магазин,  называемый народом «потребиловкой».  До Октябрьской революции в селе было несколько чайных и трактиров. Последний отличался от чайной тем,  что в нём,  помимо чая и баранок, разрешалось иметь и другие, более горячительные напитки. Содержались такие питейные заведения крестьянами из числа зажиточных мужиков и обслуживались исключительно членами семьи самого предпринимателя. Поскольку через село не пролегало большой дороги, то посетителями таких заведений были местные мужики и мастеровые, собиравшиеся в них по вечерам, как в клуб покоротать время , обменяться деревенскими новостями, побаловаться чайком, а при возможности и пропустить шкалик. Частым посетителем таких заведений был и мой дед Сергей Иванович, считавшийся мужиком зажиточным. Деревенские чайные и трактиры не приносили большого дохода их владельцам, но не мог же крещёный мир обойтись без трактира.
Наибольшей достопримечательностью села, как бы сказать его сердцевиной, конечно, была большая белокаменная церковь, возвышающаяся на самом высоком и со всех сторон видном месте. Церковь имела один купол в виде луковицы с крестом на ней и один шпиль над колокольней, и тоже с крестом на нём. На колокольню вело шесть крутых деревянных лестниц, куда нам, мальчишкам, разрешалось лазить в течение всей пасхальной недели и звонить во все колокола.

Это продолжалось до 1928 года, а затем колокольный звон не только в пасхальные дни, но и вообще был запрещён. В 1930 году церковь была окончательно закрыта, а затем и разрушена, но не совсем. Тогда же был выслан из села и поп со всем церковным притчем. С тех пор и до настоящего времени, как памятник тем бездумным временам, среди развалин и битого кирпича, холмиков заброшенного и поросшего бурьяном и диким кустарником сельского кладбища, возвышается одиноко стоящая колокольня. Теперь до неё никому нет никакого дела. И она ещё долго будет стоять на самом возвышенном месте села и напоминать живущим и вновь пришедшим поколениям о том, как невежественные люди под лозунгом борьбы с религией, разрушали культовые здания, нисколько не заботясь о том, чтобы приспособить их под современные нужды людей, в качестве помещений. Точно так же поступили и с церковной библиотекой. Несколько возов церковных книг было вывезено в утиль. Не исключено, что среди них могли быть древние рукописи, неизвестных миру летописцев. Теперь мы стали умнее, хватились, по крупицам разыскиваем старину по городам и весям, посылая на эти поиски студентов филологов в их каникулярное время. Но, «что потеряно ворохами, не соберёшь крохами». И мы все собираем эти крохи и радуемся им при каждой счастливой находке. История нам мстит, а мы несём наказание за деяния наших предшественников.

Старая русская церковь могла хранить в своих стенах большие ценности. Известно, что богатые люди — купцы, дворяне, помещики, на упокой души делали вклады в церкви в виде старинных икон, древних книг, золотой утвари… Вполне вероятно, что в те, печально памятные годы, сгорело в кострах или даже крестьянских печах вместе с дровами или вместо дров, не одно творение древних живописцев: Андрея Рублёва, Максима Грека и других не менее талантливых.

Иконы писались на досках. И мужик, притащив из церкви сброшенную икону, смотрел на неё не как на произведение искусства, а как на потребительскую вещь по принципу: «годится — богу молиться, а не годится — горшки покрывать». А если нечего в горшках покрывать, то и в печку. Достойно удивления, что местная интеллигенция в то время не возвысила своего голоса в защиту национального наследия. Но это можно и понять, ибо состояла она в основном из детей классово-чуждой общественной прослойки: попов и дьячков, боявшихся за самих себя и потому ведущих себя робко. И ещё должен заметить, что русская церковь архитектурно красила и оживляла среднерусский пейзаж, служила ориентиром для путника. Сельская церковь с её колокольным звоном мне памятна не религиозностью. Мы и тогда были безбожниками. Нас, мальчишек, привлекала церковная колокольня возможностью потрезвонить на ней во все колокола. Такая возможность предоставлялась нам во все пасхальные недели. Пленяла и захватывала дух высота и возможность видеть с колокольни неоглядные дали, видеть множество окрестных деревень, видеть то, что с земли или с крыши сарая было не видно. Волновало мальчишеское воображение и сами колокола, подвешенные на толстых деревянных брусьях. Я уже умел читать надписи, отлитые славянской вязью по нижнему краю колоколов. Из этих надписей я помню, что самый большой колокол весил 225 пудов, а второй по величине — набатный — 120 пудов. Кроме этих больших колоколов на другой балке висело 5 или 6 колоколов один другого меньше и они предназначались для трезвона. Имелись в селе парни, истинные мастера колокольной музыки. И такой деревенский звонарь забирал в свои пальцы верёвочки от язычков всех маленьких колокольцев и, дёргая за них, вызванивал такую камаринскую, что старухи останавливались, слушали и крестились. В то время, когда чубатый звонарь-музыкант вызванивал разухабистую плясовую, второй, не менее чубатый, поплевав на ладони, раскачивал тяжёлый, шестипудовый язык большого колокола и бухал им. Звук этого колокола заглушал человеческие голоса и щекотал в ушах. Громкие раскаты большого колокола и умелый перезвон малых колокольцев создавали определённую музыку, созвучную сердцу русского человека. В это время о боге не думалось

Какое село без пруда, как водоёма? Их в Хмельниках было четыре. Протекавшая в полутора-двух километрах река Нерль Большая, хозяйственного значения в жизни крестьян почти не имела, кроме как места полдневания стада. Все пруды в селе были не проточными, поэтому за исключением карасей, другой рыбы в них не водилось. Ловля же карасей на удочку было истинно мальчишеским занятием и удовольствием. Привлекало нас это занятие не количеством выловленных карасей, а самим процессом ужения: ожиданием клёва и наблюдением за медленно расходящимися от пробкового поплавка по глади воды концентрических кругов после каждой поклёвки. Карась — рыба медлительная. Она не набрасывается на наживку, как хищный окунь. Караси подплывавют к наживке медленно, степенно, не спеша, и потом осторожно её пробуют. Каждый клевок приманки, обычно катышек из хлебного мякиша, передаётся на поплавок, колеблет его. Нужно выбрать момент, когда можно дёргать за леску, чтобы подсечь карася и выдернуть его на берег. Взрослые рыбной ловлей не занимались. Для этого занятия, так же как и хождения за грибами, времени у них не было. Мальчишки позволяли себе и браконьерствовать в прудах — ловить карасей не удочкой по одному, а заводить их самодельным, сшитым из мешковины неводом. Это делалось тайно от взрослых. А дома, мать за принесённых на целую сковороду карасей не ругала. В жаркие летние дни мы почти не вылезали из тёплой воды наших прудов.

Как только солнце поворачивало на запад и жара спадала, мальчишеские игры и шалости заканчивались, мы расходились по домам заниматься хозяйственными делами.