Молотьба хлебов это не сенокос. Это более тяжёлая и менее весёлая работа. Если в сенокос выходили в луга всей деревней, кроме немощных стариков и малых детей, то уборка хлеба и молотьба более прозаична и индивидуальна.  Каждый жал свою полосу, каждый молотил свой хлеб и на своём гумне. Малые ребята и в этой работе были помощниками. Помните у Некрасова:

«…Рожь сжата, — полегче им стало!

Возили снопы мужики…»    И ниже:

«…И Проклушка крупно шагает

За возом снопов золотых.»

Так и наш отец возил снопы золотые, сваливал их на гумно и уезжал за другими снопами, а нам приказывал все привезённые снопы перетаскивать в ригу (разновидность овина) и раскладывать их на колосниках вверх колосьями для просушки перед обмолотом. Таскать снопы было не легко, а главное нудно и однообразно. Грубая ржаная солома колола руки, ноги, лицо. Снопы в сушильной камере риги в течении ночи сушились жаром топящейся в соседнем отделении риги печки-каменки.

В селе были и овины, более архаичные сушильные помещения. Они отличались от риги тем, что под полом сушильной камеры, в яме овина разжигался костёр. Тепло от этого костра шло вверх и через щели в полу проникало в сушильную камеру. При таком способе сушки овины часто горели и не только у нерадивого сушильщика, но и у соседа. Всё зависело от силы и направления ветра.

Пррцесс обмолота был также прост и архаичен. Наверное он передавался из поколения в поколение со времён Мономаха.

Утром, ещё горячими снопами ржи принимались хлестать по деревянным щитам и выколачивать таким образом  зёрна из колосьев. Лишь в начале ХХ века наиболее зажиточные и многосемейные крестьяне стали пользоваться хоть и примитивными, но всё же механическими агрегатами — молотилками, приводящимися в действие одной реальной лошадиной силой.

Яровое — овёс и ячмень (пшеницу у нас не сеяли) молотили уже иначе — деревянными цепами.  И не просто бездумно дубасили цепами по колосьям. Для этого составлялся целый «оркестр» умельцев и становились они по-парно. А дирижёром у них был наиболее искусный в этом деле и он становился лицом к построившимся парами. Он-то и задавал тон и вёл за собой этот молотильный оркестр. Он первым взмахивал своим цепом, взвивал его над головой и опускал в мощном ударе на первый сноп. Через какое-то мгновение и остальные «оркестранты-молотильщики» начинали ударять своими цепами по выложенным в ряд на току снопам. Каждый молотил в паре с другим, но в общей слаженной работе слышались удары разной силы и частоты под мощными ударами руководящего. Стороннему наблюдателю такая работа казалась красивой и лёгкой, он видел лишь взлетающие над головами работающих билы цепов и их ритмичные удары по снопам, а спины работающих…, конечно, были мокрыми.

После молотьбы наступал небольшой период теребления льна, а затем, в сентябре, копка картошки, а в октябре рубка капусты. Дети и в этих работах принимали своё посильное участие.

В десятилетнем возрасте у меня уже была своя коса, конечно, размером поменьше, чем у взрослых. Но коса всамделишняя и наравне с косами взрослых отец отбивал и мою косу. Помню, как отец, брат Павел и я в течении двух дней косили большую полоску клевера. Я вместе с ними делал свой прокос и так же как и у них у меня на боку висел, как пистолетная кобура, лопаточник с лопаткой, которой я после каждого прокоса точил свою косу.

В 8 лет я свободно ездил верхом на лошади, а потому посылался отцом в стадо за лошадью. Сам я ещё не мог надеть узду на голову нашей очень высокой лошади. Это делал по моей просьбе пастух дядя Иван. Он же подсаживал меня на лошадь и выгонял её из стада. С остальным справлялся уже я сам.  У всех нас, деревенских мальчишек, с весны и до осени не сходили с известного места болячки, которые мы приобретали при верховой езде без седла.