Окончанию войны все мы радовались, как дети. Поздравляли друг-друга, целовались,писали домой письма, успокаивая родных тем, что мы живы и здоровы. Десятки, а может быть и сотни тысяч (истинные потери всегда скрываются) родных такие солдатские треугольнички не получили. Те, кто могли написать, лежали штабелями на своей территории близ границы, а то и одиночками под снегом, в лесах и болотах чужой земли, ожидая весны и своего погребения в оттаявшую землю.
Я рассказал о своих впечатлениях от той войны, её жестокости и наших потерях, виденном на каком-то третьестепенном участке фронта, никому не известного Ребольского направления. Тогда как основная война с финами проходила на Карельском перешейке, между Балтийским морем и Ладожским озером. Радуясь окончанию войны, никто из нас не думал, что через 15 месяцев на нашу долю выпадут более тяжкие испытания в сражениях за свою родную землю.

Через несколько дней после окончания финской войны мы стали собираться в обратный путь на свою родную территорию. Обратно я ехал от границы на такой же полуторке, но уже сидя на ящиках, а следовательно, с большими удобствами. Да и обязанности наши были разнообразнее: мы снимали палатки, выносили из землянок ящики со штабными документами и прочим штабным инвентарём, и всё это грузили на автомашины. Сборы домой всегда не тягостны. К вечеру мы оставили финскую территорию и выехали в Реболы, где и заночевали. При нашем штабе был ещё и конный взвод. В нём содержались верховые лошади командования дивизией, но ездили на них одни коноводы.
В то время Реболы состояли из нескольких барачного и сарайного вида деревянных построек, разбросанных на значительной территории. Была первая половина марта 1940 года. Тогда молодому, одетому в ватные брюки, ватную фуфайку и шинель, да ещё и под лошадиным дыханием, мне всё было очень даже здорово. Теперь это представляется невозможным.
Возвратившись на свою территорию, штаб дивизии разместился в одной из деревень близ железнодорожной станции. Наш комендантский взвод разместился там же, но в палатках, отапливаемых теми же железными печурками.
В качестве постелей служили привезённые из леса еловые ветки. Во избежание пожара использование соломы было исключено. В этой деревне мы прожили дней 8-10, занимаясь лишь обслуживанием и охраной временных штабных помещений. Когда был подан эшелон, мы быстро погрузились в привычные нам теплушки. Проехали Петрозаводск, Лодейное поле, Волхов, повернули на Чудово. Едем дальше.  Новгород. Остановка, выгрузка.

Так, в апреле 1940 года я оказался в Новгороде Великом — древнем и легендарном русском городе. После выполнения всех работ на разгрузочной площадке, которые затянулись до позднего вечера, нас, свободных от охраны штабного имущества, повезли в город. На первых порах нас разместили возле Новгородского Кремля, в помещении клуба какого-то швейного предприятия. Спали прямо на полу, на своих шинелях и ими же укрывались, подложив вещмешки под головы. Жалоб на неудобства быта не было, а удобства нам ещё были неведомы.
Рано утром после первой новгородской ночи я побежал осматривать Кремль. Я несколько раз обошёл вокруг памятника 1000-летия России и прочитал все надписи на нём. Памятник и сам Кремль произвели радостное впечатление. В первое же воскресенье по моей инициативе была организована экскурсия в Новгородский Кремль. Мы забирались на стену и любовались просторами Ильмень-озера, были в Софийском  соборе, осмотрели звонницу и другие достопримечательности седой старины. И после экскурсии, при первой возможности я старался сбегать в Кремль — подышать русской стариной, полюбоваться величественными памятниками и голубым плёсом Ильмень-озера, видневшегося вдали.

Служба и быт наш понемногу наладились. В наш клуб-казарму были привезены солдатские койки и набитые соломой матрасы с подушками. Были выданы одеяла с простынями. Был выдан гуталин для чистки обуви. Наша походная кухня стояла за клубом и трижды в день питала нас солдатским рационом. Через каждый день мы ходили в военный городок в караул и несли охрану штаба дивизии, а в свободные от караульной службы дни занимались боевой подготовкой и готовились к майским праздникам. К ним нас всех переодели в новое хлопчатобумажное обмундирование и выдали пилотки. Но самой большой нашей радостью были новые яловые сапоги, полученные взамен  ненавистных ботинок с обмотками. Это была привилегия комендантского взвода. Каждый из нас берёг свои сапоги, как глаза. Но как бы я их не берёг, к маю 1941 года мои сапоги оказались настолько разбитыми, что даже мой отец-сапожник ничего не смог с ними поделать.