Осмотрев Сенатскую площадь, мы попали в Исакиевский собор. В то время в нём размещался Антирелигиозный музей. Там впервые я увидел мозаичные картины-иконы, красивейшие колонны и спускающийся с купола маятник Фуко. Размеры этого гиганта, его внутренняя отделка впечатляли. При выходе из собора-музея мы увидели слева лестницу, ведущую на самую верхнюю площадку под куполом собора. Мы не устояли перед желанием забраться и туда. Мы отважно устремились по винтовой лестнице наверх. Путь на высоту Исакиевского собора был не лёгким. По мере нашего восхождения, каменные ступеньки лестницы всё сужались и сужались, а на самом верху лестница оказалась настолько узкой, что двустороннее движение стало невозможным. Моя винтовка удивляла и пугала некоторых экскурсантов, но относились ко мне понимающе. Так со своей боевой подругой я побывал на самом верху Исакиевского собора — самого высокого, не считая шпиля Петропавловского собора, здания в Ленинграде. Теперь такое восхождение мне не по силам, но тогда молодые силы это позволяли. Признаюсь, что после этого восхождения несколько дней болели ноги, и тогда я вполне оценил труд строителей, внёсших каждый кирпич на своём горбу.
Когда мы спустились на землю, было обеденное время и мы зашли  в ближайшую столовую, где хорошо пообедали и, разумеется, с пивом.  До вечера оставалось ещё много времени и мы пошли вновь осматривать город. Походили по Дворцовой площади, полюбовались фасадами Зимнего дворца, Генерального штаба с его аркой, Адмиралтейством со шпилем и Александровской колонной. Я предложил своему спутнику пойти в Эрмитаж. Об Эрмитаже я знал, что это большой музей и в нём много картин и их там больше, чем в Третьяковской галерее, где я уже был дважды. В Эрмитаж же влекли меня не только картины, но и сам дворец — дом русских царей.

Зайдя во дворец и спустившись в гардероб в полуподвальном помещении, я увидел там степенных, даже величественных, с седыми бакенбардами, одетых в ливреи с золотым шитьём гардеробщиков. До этого я встречался с гардеробщиками только в московских банях, которых ненавидел за их подобострастие, назойливость и услужливость ради пятака, брать который они не стеснялись даже с мальчишек. Здесь же гардеробщики, сохранившиеся с дореволюционных времён, ни видом, ни обхождением не походили на московских банщиков. Они внушали к себе уважение и доверие. Мы, двое красноармейцев, чувствовали себя в царских хоромах очень не смело. Особенно я в своих ботинках с обмотками, в своём брезентовом ремне с патронным подсумком и в повидавшем виде старом хлопчатобумажном обмундировании. Видя наше замешательство, ближе стоявший к нам гардеробщик пришёл на помощь — пригласил нас раздеться. Когда я снимал свою шинель, он сочувственно покачал головой и мягко мне сказал, что в Эрмитаж с винтовками  не полагается. — Ну, да ладно, — добавил он, — давай свою подругу, я её сохраню, а ты иди спокойно, посмотри.