В течение осени и зимы 1942-43 года бригада вместе с другими частями армии держала оборону и участвовала в боях местного значения. Основные же бои на нашем фронте велись по уничтожению Демянской группировки противника. Этой зимой Северо-Западный фронт доконал её. Однако осадок неудовлетворённости этой операцией мы испытывали. Не получилось у нас, как под Сталинградом. Здесь немцы, усыпив нашу бдительность из Демянского котла сумели выскользнуть, оставив нам очень мало трофеев и ещё меньше пленных. Но зато оставили на нашей земле много педантично распланированных и ухоженных кладбищ с берёзовыми крестами и простреленными касками на них.

Лично для меня служба в этой бригаде не была тяжёлой и трудной. В меру своих сил я справлялся с возложенными на меня обязанностями. Эту зиму мы жили в деревенском доме и, можно сказать, вполне уютно. Николай Матвеевич принёс из политотдела шахматы и мы играли в них в свободные зимние вечера при свете самодельного светильника. У нас сложились дружественные отношения и если возникали между нами недомолвки, то только за шахматной доской. Николай Матвеевич, как и многие, не любил проигрывать. А я, по молодости лет, не догадывался, что выигрыш у начальника — хуже проигрыша ему, а потому в равной спортивной борьбе всегда стремился к выигрышу. Когда же Николай Матвеевич проигрывал, а это случалось нередко, то между нами возникал следующий диалог:

— Пользуетесь моими зевками, молодой человек. Если бы я не зевнул коня, вы бы не выиграли.
— Ну, да, конечно! Но, ведь, зевки не признак мастерства.
— Вы играете примитивно, только и ждёте моих зевков.
— Тем не менее, мастерство игры оценивается конечным результатом.
— Не зевни я фигуру, вам был бы  мат. вы что не видели, как я готовил вам мат?
— Возможно, но в данном случае мат получили вы.
— С вами играть не интересно…
Наша пикировка в таком духе продолжалась, шахматы сдвигались в сторону и мы расходились по своим углам, надувшись друг на друга, преисполненные намерением — больше за щахматную доску не садиться.
Когда же Николай Матвеевич выигрывал, он ликовал, смеялся, расхваливая мастерски проведенную им партию. Тут наступала моя очередь упрекать его в пользовании моими зевками. Однако, Золотаев мои зевки и промахи не принимал во внимание, а если и признавал, то относил их к моему неумению играть в щахматы. Это были единственные наши словесные потасовки. На служебной почве ничего подобного не возникало. Николай Матвеевич был в высшей степени порядочным человеком и, оценив меня как работника, в декабре 1942 года представил к присвоению очередного воинского звания — военного юриста 3-го ранга. В моём личном деле сохранился вот такой документ, составленный по представлению Н.М.Золотаева:

АТТЕСТАЦИОННЫЙ ЛИСТ
на военного юриста Чудакова А.М.

Тов. Чудаков имеет достаточный опыт работы, дисциплинированный и исполнительный следственный работник. Свои обязанности выполняет добросовестно. Среди личного состава бригады пользуется авторитетом, в быту скромен.
Считаю, что военюрист Чудаков А.М. достоин присвоения воинского звания «военного юриста 3 ранга».

Военный прокурор Северо-Западного фронта

Диввоенюрист                                        Лиховидов

20 декабря 1942 года.