Часть V

Моя послевоенная служба

1946 — 1959 г.

          Ещё до отъезда в Ригу, когда вся наша семья, оставшаяся после войны, оказалась в сборе, мы договорились, что переезжаем на постоянное жительство в этот город. Я продолжаю нести службу, Серёжа поступает в один из рижских вузов, а женщины вести наше хозяйство и воспитывать детей.
В конце сентября 1946 года я встретил на рижском вокзале маму и Серёжу. Привёз их в свою городскую квартиру на улице Юра Алунана. В двух больших комнатах было пусто и просторно. На кухне водопровод и большая дровяная плита. Городская баня на соседней улице, но наличие в квартире ванны без водогрейной колонки, вселяло надежду, что со временем и это образуется.
В первое же воскресенье после приезда мы пошли на рижскую толкучку покупать необходимую нам мебель, соответствующую нашим финансовым возможностям. Серёжа на свои армейские сбережения купил для себя старый мягкий диван с двумя креслами. Мы с женой купили старую деревянную кровать с таким же старым пружинным матрацем. Так как имевшаяся в доме железная солдатская койка переходила маме, то она на свои сбережения купила для общего пользования старый обеденный стол с четырьмя стульями. На всё это была потрачена уйма денег.
Вскоре Серёжу приняли на первый курс педагогического института с условием, что в течение ближайшего времени он сдаст положенные вступительные экзамены. С этим условием он успешно справился.
В то время вопрос с пропиской не был проблемой. Прописавшись в моей квартире, мама и Серёжа получили продовольственные карточки и жить стало немного легче. В нашем продовольственном активе были мой офицерский паёк, три иждевенческих и одна студенческая продовольственная карточки. Кроме того жена ежедневно бегала с бутылочками на детскую кухню за детским питанием для Павлика. Какое-никакое, а всё же подспорье в послевоенное голодное время.
Жили мы, конечно, бедно и впроголодь. Часть получаемых мною в пайке папирос обменивалась на базаре на продукты. Серёжа, как демобилизованный офицер, получал в институте небольшую стипендию и там же, иногда, ордера на предметы первой необходимости: галоши, брюки, ботинки. Всё это, конечно, выкупалось и тут же перепродавалось на базаре с некоторой прибылью. Теперь это называется «наваром». Немалым подспорьем Серёже была и небольшая зарплата за исполнение должности председателя студенческого профкома института, на которую он был избран общим собранием студентов.
Из моей гражданской одежды мать сумела сохранить довоенное пальто. Ещё она хранила отрез серой грубошерстяной ткани, предназначавшейся мне на демисезонное пальто после демобилизации. Но так как после войны моей демобилизации не последовало, то отрез я передал Серёже. а он мне подарил японский отрез на костюм, который я и пошил года через два-три. Пальто Серёже было нужнее, а вот зимней одежды у него не было. Тогда он заменил на своей армейской шинели металлические пуговицы на обычные и носил её до окончания института.
Заканчивая рассказ о нашей экипировке и меблировке, хочу вспомнить, что во время моего отпуска на Баковке, брат Иван собственноручно сшил мне сапоги из паршивенького хрома, заготовленного ещё покойным отцом. Это были первые мои хромовые сапоги. По плану же воинского обмундирования я всё ещё получал кирзовые солдатские сапоги или ботинки. Конечно, я их не носил и они шли на базар в обмен на продукты или дворнику Мартыну Яновичу в оплату за какую-нибудь услугу.

Наш дом в Риге.

Наш дом в Риге.

Не было нарядов и у моей жены. Осень 1945 года она пробегала в своей зелёной солдатской шинели. Такие шинели в нашу армию поступали из Англии взамен «второго фронта». Я тоже к концу войны переоделся в шинель «второго фронта» и носил её до осени 1949 года. Получаемое же по плану снабжения сукно на шинель было настолько плохо, что шить из него офицерскую шинель я не решался. Поэтому с ним поступали как и с сапогами. Той же осенью мне посчастливилось купить в нашем интенданстве трофейную немецкую офицерскую шинель с меховой подстёжкой и цигейковым воротником. Из неё моя жена сшила себе пальто, которое несколько лет было её единственной зимней одеждой. На другое у нас просто не было средств. Так начиналась наша послевоенная семейная жизнь.

По возвращении из отпуска я стал служить в прокуратуре Рижского гарнизона. Размещалась она на улице Свердлова, в пяти минутах ходьбы от моей квартиры. Наши служебные помещения занимали два этажа большого четырёхэтажного дома. Большинство офицеров этой прокуратуры я уже знал и, как старый знакомый, легко влился в этот довольно большой коллектив — одних только военных следователей было восемь человек. Все мы были завалены работой «сверх головы». И многие из нас относились к работе с полной отдачей сил и времени. Если рабочий день начинался в 9 часов утра, то нередко заканчивался он после 9 часов вечера. По своей наивности я долгое время считал, что рабочий день штабных офицеров не нормирован и поэтому работал сверх всякой нормы. Так поступали и другие мои коллеги, ибо следственные дела возникали как грибы после дождя. Их нужно было расследовать в установленные Законом сроки. Никто не заставлял нас работать в единственный выходной день — воскресенье. Тем не менее, многие из нас приходили на службу и в этот день. Нередко моя мать приносила мне ужин прямо на службу.