В приёмной командующего постоянно находился офицер для поручений, которому я и передал по телефону свою просьбу об аудиенции. Через непродолжительное время офицер сообщил мне, что командующий примет меня в такие-то часы и минуты. За пять минут до назначенного времени я прибыл в приёмную и, не задерживаясь там, был приглашён в кабинет командующего. Как только я вошёл в кабинет и представился, командующий поднялся из-за стола, вышел на середину кабинета и подал мне руку. Затем он пригласил меня сесть к столу и сам сел в своё кресло.
— Ну, что у вас, докладывайте, —  ровно и не спеша сказал командующий.
Я положил на стол папку с бумагами и коротко, но чётко доложил суть дела и вопроса, с которым сюда пришёл. Командующий слушал меня без реплик и вопросов. Только тогда, когда я окончил свой доклад он произнёс:
— У вас всё?
— Да, товарищ командующий, всё.
— Оставьте материалы у меня. Завтра я сообщу вам своё решение.

После этого отступления, возвращусь к своему пребыванию в Бадене и тем впечатлениям, которые сохранились в моей памяти.
Баденский лесопарк красив и ухожен, с полнейшим сохранением ландшафта. Нет в нём ничего искусственного. Гипсовых изваяний тоже нет. Бросалось в глаза отсутствие милых русскому сердцу берёз. Но вот, как-то набрёл на целую аллею берёз. Местный служитель парка рассказал, что эта аллея называется «Аллеей русских купцов». Возникла она по их прихоти до первой мировой войны. Тряхнули они своими кошельками, сбросились… а наутро в парке уже шелестели зелёной листвой молодые берёзки. Они выросли и дожили до наших дней, сохранив название своих русских благодетелей и эту легенду. Это был приятный автограф наших соотечественников. Но там же, в обширном парке множество писанных автографов и тоже моих соотечественников. Эти автографы не радовали и не вызывали чувства гордости за наших людей, а возмущали, говорили о бескультурье авторов и, признаться, было стыдно за них.
В парке, на возвышенных площадках архитектурные беседки, где-то часовенки, пустующие или полузаброшенные виллы, стилизованные под средневековые замки. И нет стены, скалы или высокого потолка ажурной беседки, где бы не было надписей: здесь был Кобяков, здесь гулял Охрим Гуцаленко и множество подобных, написанных карандашом, краской или углем.
Расписаться на Рейхстаге или на Бранденбургских воротах — это одно, но пачкать в других местах не гоже и для победителей.

Прошло каких-то семь лет после окончания войны, но в магазинах маленького Бадена и в магазинах нашего военторга было всё: одежда, обувь, ковры, ткани, золотые часы американские и швейцарские, по ценам, доступным младшим офицерам, авторучки с золотым пером «Паркер», меха — каракуль и чернобурые лисы. Всё это было доступно нашим офицерам, служившим в Австрии. А если они оказывались там с жёнами, то не спешили с возвращением на Родину.
Другое дело мы. Приехали в Румынию налегке и также возвращались домой — с радостью и без сожаления.
В Бадене много старинных зданий, узкие тротуары, булыжные мостовые. Публика степенная и аккуратно одетая. По одежде и внешнему виду даже не определишь социальную принадлежность. Я наблюдал такую картину: немолодой, опрятно одетый мужчина в длинном чёрном пальто, в котелке эпохи Франца-Иосифа, с тросточкой, которой он накалывает брошенные на землю окурки и аккуратно складывает их в коробочку.
На центральной площади городка дежурит, степенно прохаживаясь, полицейский чин в каске и при всех регалиях. Вид его — сама законность и порядок. Ему под пятьдесят, но чувствуется, что на своём посту он не один десяток лет. Он то и дело, чётко отработанным взмахом руки приветствует проходящих знакомых. Такой не полезет в магазинчик через заднюю дверь. Население его знает и он дорожит своей службой.

До Великой Отечественной войны в Югославии было много русских белоэмигрантов. К пятидесятым годам там уже оставались их выросшие дети, совершенно лояльные к родине своих отцов. Когда же наши отношения с Югославией испортились, мы обвинили югославское правительство в некорректном отношении к нашим соотечественникам. — А раз так, заберите их от нас, — сказали югославы и выдворили их из своей страны в Румынию. Большая группа русских из Югославии оказалась в Констанце. Наши не торопились с переправкой их в СССР и они, в ожидании переезда, работали на строительстве судоходного канала Дунай-Чёрное море. Бедные румыны, не имея достаточно техники и средств, но следуя примеру своего старшего брата, решили спрямить судоходный путь из Дуная в Чёрное море, стали строить по безводной, солончаковой Добрудже судоходный канал.
Как известно, река Дунай в Чернаводе приближается к Чёрному морю на 60 километров, а затем поворачивает на север до Галаца, от которого поворачивает на восток к Тульче и далее к Вилкову и Сулину, где и впадает в Чёрное море. Чтобы суда не делали этот крюк румыны решили прорыть канал от Чернаводы до Констанцы. Это сократило бы путь для судов и обводнило бы солончаковую Добруджу.
Идея, видимо, хорошая, но для экономики Румынии не подъёмная. И всё же они рыли канал лопатами, возя грунт на тачках. В эти земляные работы были вовлечены и русские эмигранты, застрявшие в Румынии. Пока я здесь служил, канал всё ещё копался. Чем это закончилось, мне неизвестно.

Пробыв в Баденском санатории 24 дня и потратив на покупки нужных для семьи вещей все австрийские шиллинги, которые получил, как полевое довольствие, через станцию Чоп отправился в Ригу проводить оставшиеся дни отпуска. На последних днях отпуска я простудился и по этой причине просрочил пропуск на право пересечения госграницы и был вынужден ехать в Москву просить продления пропуска.
В ГВП мне сказали, что на моё место уже послан человек и, что ехать мне туда не обязательно.
— Как не обязательно? У меня там остались личные вещи, мне нужно сняться со всех видов довольствия и т.д.
— Это там по нашей просьбе всё сделают и привезут ваши вещи в Унгены, — настаивали чиновники из ГВП.
Я не сдавался и настойчиво просил продлить мне пропуск на несколько дней. Одновременно просил дать мне назначение в одну из военных прокуратур в Риге, как ими было ранее обещано. Мои просьбы решались, а я тем временем просиживал в коридоре отдела кадров.
Но вот в конце рабочего дня меня вызвал в кабинет зональный кадровик, дал мне два листа бумаги и предложил написать автобиографию. В то время нам приходилось писать их часто, как и заполнять всевозможные анкеты с десятками вопросов. Когда я написал свою биографию и подал её кадровику, он быстро пробежал её глазами и, думая «убить» меня внезапным вопросом, спросил:
— А почему вы скрыли своё кулацкое происхождение?
— У меня нет кулацкого происхождения. Этот ярлык давно снят решением суда. Поэтому и не считаю нужным писать об этом в своих анкетах.
— Но ведь вашего отца раскулачивали, облагали твёрдым заданием, судили?
— Да, всё это было. И всё это областным судом в 1937 году признано неправильным.
Кадровик достал из своего стола копию отцовского дела, полистал его и отправил меня обратно в коридор. Тут я почувствовал, что я беззащитная щепка. Ярлык раскулаченного и недоверие ко мне не снимает и моё участие в двух войнах, и вся моя безупречная предыдущая служба, в том числе и заграничная. С таким чувством я отправился ночевать в гостиницу Центрального Дома Советской Армии. В ресторане на первом этаже я поужинал, выпил стакан водки, поднялся в номер и лёг спать.
На следующий день поехал в ГВП и вновь сел в коридоре ожидать вызова. Наконец вызывают к одному кадровику, подполковнику, курирующего дальневосточную зону. Он повёл со мной очень дружелюбный разговор.
— Мы хотим предложить вам должность с повышением. Нет, не на Дальнем Востоке, а поближе. Вы же у нас в резерве на повышение. Мы предлагаем вам должность помощника прокурора Забайкальского военного округа.
— Нет, в Читу я не поеду!
— Почему?
— Я три года жил без семьи и в Чите никакая квартира меня не ждёт. У меня большая семья. Один сын только-что пошёл в школу, второй ходит в детский сад, сам я вышел на государственный экзамен в институте и в июне должен его сдавать. Эти причины и вынуждают меня отказаться от вашего лестного для меня предложения. Мне нужна Рига и туда я поеду на любую должность.
— В Риге у нас нет ни одного свободного места. Но не беспокойтесь, в Чите вы получите квартиру и для поездки в Ригу на госэкзамен мы дадим вам отпуск.
О моём кулацком прошлом уже не напоминали. И тут я подумал, что в ГВП нашёлся умный человек из числа начальников, приказавший оставить меня в покое. Несколько раз меня вызывали в комнату кадровиков и выпроваживали за дверь «подумать».
Я не сдавался. Но вот мимо меня прошёл, как всегда улыбающийся, мой бывший шеф и товарищ по фронту Николай Матвеевич Золотаев и, не останавливаясь, сказал:
— Не падай духом. Не всё потеряно!
Это меня приободрило. Золотаев ничем не мог мне помочь, так как он курировал совершенно другую зону периферийных прокуратур, но его моральная поддержка для меня много значила.
Через некоторое время меня пригласил зональный по Прибалтике, тот, который требовал от меня вчера написания новой автобиографии и упрекал в сокрытии своего социального прошлого. Теперь же, как ни в чём не бывало, он сразу предложил мне должность помощника военного прокурора войск МГБ Даугавпилской (Двинской) области, сказав при этом, что в Риге нет ни одного свободного места и, что по новой должности я теряю 50 рублей в месяц. Зная Двинск, находившийся на расстоянии каких-то 230 километров от Риги, я, не задумываясь, согласился на предложенную должность, помня, что прокурором войск МГБ Латвийской республики был мой старый и добрый начальник Михаил Гаврилович Чесноков.
В тот же день мне выдали необходимые документы и заграничный пропуск. Ни минуты не задерживаясь в ГВП, чтобы не передумали, я умчался на Киевский вокзал за билетом. Это было 30 или 31 декабря 1952 года. Новый год я встречал в полупустом вагоне поезда, где-то в районе Конотопа. Я ехал в Румынию за своими вещами, чтобы оттуда возвратиться прямо в Ригу.

Теперь приведу подлинный документ, сохранённый матерью. Этот документ реабилитировал отца, а, следовательно, и нас, во всех возведённых на него «прегрешениях». Он расставил все точки над «i» и называется:
ОПРЕДЕЛЕНИЕ № 15129
Именем РСФСР 30.ХII.1936 г. Ярославский областной суд по Уголовной Кассколлегии, в составе председателя Благовещенского и членов Громова и Маркова, заслушав в открытом судебном заседании по докладу тов.Благовещенского, дело по протесту Облпрокурора на приговор Народного суда 1 уч. Нагорьевского района от 12 сентября 1931 года, коим Чудаков Марк Сергеевич — по ст.61 ч.III УК приговорён к ссылке, сопряжённой с принудительными работами на пять лет, в дополнение конфисковать имущество: лошадь, корову, амбар, сарай, меру пресечения избрать содержание под стражей, объявив активный розыск.
Прокурор, внося протест просит приговор Нарсуда отменить.
Рассмотрев материал дела и заключение пом.облпрокурора тов.Соболева, полагавшего приговор за нецелесообразностью отменить и дело прекратить.
УКК нашла: 1. Суд рассмотрел дело в отсутствии осуждённого Чудакова — чего не имел право сделать — тем самым нарушил Ст.265 УПК, 2. Что при вторичном рассмотрении дела, суд обязан был выполнить указания УК Коллегии, после отмены первого приговора, этого судом не было сделано. Кроме того, при вторичном же рассмотрении дела суд не может и повышать меру наказания — но суд это допустил — тем самым нарушил ст.ст.423 и 424 УПК, 3. Что после вынесения второго приговора прошло более 5 лет, дальнейшее ведение следствия является нецелесообразным — сам Чудаков является из трудящихся крестьян . . . . . . . . . . . (строчка на сгибе подлинного документа разрушена) за неуплату разного налога у него конфискована часть имущества и передана в доход государству.
На основании изложенного и руководствуясь ст.6 УК с Примечанием, УКК ОПРЕДЕЛИЛА:
С протестом прокурора согласиться, приговор Нарсуда 1 уч. Нагорьевского района от 12/9-31 года отменить и за нецелесообразностью дальнейшее ведение судебного следствия — дело производством в Уголовном порядке прекратить. Из-под стражи Чудакова Марка Сергеевича ОСВОБОДИТЬ.

Председатель: Благовещенский
Члены: Громов, Марков
Верно: Секретарь (Анисимова)
Документ заверен гербовой печатью
Ярославского облсуда.

И вот, несмотря на этот документ, спустя 20 лет после эпохи беззаконий в отношении крестьян, раскулачивании их, как классово-чуждых элементов, в высокой прокурорской инстанции, какой является Главная военная прокуратура, не были свободны от инерции подозрения и недоверия.
Ещё был жив Сталин. Как раз в это время была арестована группа кремлёвских врачей, в том числе таких известных, как профессор Плетнёв, лечивший в своё время Ленина. Продолжалась кампания против «безродных космополитов».

Полковник Чесноков принял меня хорошо и сказал, что ехать в Двинск мне не надо и оставил меня при себе. Такой оборот меня нисколько не огорчил. Прокуратура находилась на соседней улице, в пяти минутах ходьбы от дома. Мне было поручено осуществлять надзор за следствием в Особой инспекции. Следователи этой инспекции занимались расследованием преступлений, совершённых сотрудниками МГБ. Прокуратура обслуживала все погранподразделения латвийского побережья и охранные подразделения войск МВД-МГБ.
Надзором за следствием по делам политическим занимались помощники военного прокурора Литовского погранокруга. Мне же, иногда, поручалась поддержка в суде государственного обвинения по этим делам.
Штат у Чеснокова был небольшим — всего двое. Вскоре один из помощников был уволен и на его место прокурор представил меня. Так я стал помощником военного прокурора войск МГБ Латвийской ССР.
Одним из первых дел, по которому мне пришлось поддерживать государственное обвинение в суде, было дело лейтенанта милиции, застрелившего по неосторожности молодую девушку, дочь дворника. Дело это ничем не примечательное и запомнилось поведением адвокатов на этом процессе. Обвиняемый был сыном одного из чинов МГБ. Родители постарались нанять самого бойкого и, должен сказать, известного в Риге адвоката К. По закону, за убийство по неосторожности предусматривалось до 3-х лет лишения свободы. Прямо скажем, наказание не столь строгое относительно последствий преступления, пусть даже совершённого по неосторожности.
В своей обвинительной речи я просил суд применить к этому лоботрясу максимальное наказание, предусмотренное законом. В зале находились заплаканные и очень пожилые родители убитой девушки. Там же были и родители подсудимого: отец — при всей форме и мать — в мехах и с носовым платком у глаз. Адвокат К. был красноречив. В своей защитительной речи он просил не применять к его подзащитному наказания, связанного с лишением свободы, и, с пафосом, чуть ли не слезой, обращаясь к суду и кивая в сторону сидящих а зале отца и матери подсудимого, воскликнул: «Граждане судьи, взгляните на убитых горем отца и мать моего подзащитного. Не делайте эту семью несчастной, не отрывайте от них любимого сына, не лишайте его свободы!»…
В зале послышались голоса возмущения. Да,- подумал я, молодой прокурор, — вот такими приёмами отрабатываются адвокатские гонорары, и взял реплику…

К этому времени относится смерть И.В.Сталина.
Примерно за одни или двое суток до его смерти по радио было сообщено о его тяжёлом болезненном состоянии. До этого времени никто в народе о скорой кончине вождя не предполагал и поэтому сообщение о его тяжёлой болезни было воспринято с тревогой. Возвращаясь поздно вечером с работы домой, до моего слуха из уличного репродуктора донеслось латышское слово «мирс» в сочетании с именем вождя.. Хоть я и не знал латышского языка, но по одному этому слову догадался, что Сталин умер. Через несколько минут я был в своей квартире и застал там плачущих жену и гостившую у нас её сестру. Они оплакивали смерть Сталина. В этом они были не одиноки. Но, полагаю, что были и такие, кто встретил это известие с радостью.
Когда я пишу эти строки, страна переживает смерть Л.И.Брежнева. Но теперь другие времена и другие чувства у народа.

Как-то в воскресенье, в конце апреля 1953 года меня вызвали в прокуратуру. Когда я туда пришёл, там был прокурор Чесноков и группа незнакомых мне людей, среди которых капитан с погонами офицера внутренних войск и две женщины. Одна из них совсем молодая с обилием синяков на лице. Чесноков сказал, что капитан изобличается в изнасиловании молодой женщины и нанесении ей побоев. Поэтому его следует арестовать и отправить на гарнизонную гаупвахту.
Я составил постановление на арест и вызвал из комендатуры двоих вооружённых солдат. Передо мной оказалось совершенное ничтожество в образе довольно броского тридцатилетнего мужчины. Он служил в охране заключённых, работавших на строительстве Сталинградской ГЭС. Там он попал в аварию и проводил в Риге отпуск по болезни. Здесь, в районе завода ВЭФ, у него имелась однокомнатная квартира.
Потерпевшей была молодая работница с фабрики, которую накануне вечером капитан завёл в свою квартиру и там, как садист, изнасиловал её, избил и выгнал на улицу. Избитая и обессилевшая девушка дошла лишь до улицы Ленина и там упала между трамвайными рельсами. Утром её обнаружили, подняли и отвезли домой, где она жила вместе со старшей сестрой. Старшая сестра сказала:
— Веди меня туда, где была, и я найду того, кто тебя так отделал.
В прокуратуре сестра сказала:
— Моя младшая сестра уже совершеннолетняя и она должна знать, зачем ведёт её в квартиру незнакомый мужчина. И я не требую осуждения его за изнасилование сестры. Но буду добиваться его наказания за избиение человека.
Капитан всё отрицал и угрожал нам жалобой лично Берии. Но вот на другой день к Чеснокову зашли ребята из МГБ и между прочих разговоров сообщили, что у них с утра снимают портреты их Лаврентия. Больше всех переживал за своего шефа наш подследственный. Рассказывали, что когда он узнал об аресте Берии, то истерически рыдал и бился головой о стену гаупвахты. Его можно было понять — никакой надежды на мнимое покровительство у него нет и он будет строго наказан за совершённое преступление.
Потерпевшая дала подробные показания и следствие занялось этим делом вплотную. Следователи обратили внимание на десятки адресов женщин, оказавшихся в записных книжках подследственного. По всем этим адресам были разосланы повестки с приглашением женщин в прокуратуру. Через два-три дня они стали приходить к нам. Иногда их оказывалось в коридоре по нескольку сразу и там они знакомились между собой.
Все они показали, что их знакомство с капитаном проходило на улице и во всех случаях мужчина завязывал разговор с ними одним банальным вопросом: «Не учились ли вы в таком-то институте?, — Нет, не училась. — Мне показалось, что я где-то вас видел…» И этого было достаточно, чтобы записать адрес и начать встречаться. Удивляла нас не столько такая форма знакомства, сколько то, что среди его знакомых оказывались женщины с высоким интеллектом: инженеры, учителя, студентки, тогда как наш подследственный был дремучим невеждой с неразвитым кубанским диалектом. И тем не менее женщины летели к нему, как бабочки на огонь.
Одна из его жертв, молодая латышка, проводница-железнодорожница, родила от него ребёнка. Он, конечно, её бросил и больше не показывался. Эта женщина, чтобы объяснить в будущем своему ребёнку его происхождение и рассказать какую-то легенду об отце, увеличила портрет нашего «дон-жуана» и хранила его. С этим портретом и ребёнком на руках она пришла в суд, где разорвала на мелкие кусочки портрет и бросила их в лицо подсудимого.

Весной пятьдесят третьего года я успешно сдал государственный экзамен в институте. На этот экзамен выносилось шесть ведущих дисциплин. По пяти из них я получил оценку «хорошо» и по одному «отлично». На этом закончилась моя академическая учёба. В июле получил долгожданный диплом о высшем образовании. Снял копии с него для помещения их в два или три экземпляра моего личного дела. С тех пор только два раза мне потребовалось предъявить свой диплом. Первый раз в 1961 году при получении институтского нагрудного знака ив 1967 году при поступлении на работу после окончания военной службы.
К моменту получения диплома закончился 4-х летний срок выслуги в воинском звании майора. Занимаемая мною должность позволяла получить очередное воинское звание — подполковника. В 35 лет это не так уж плохо. Но я постеснялся атаковать начальство просьбой о представлении меня к очередному воинскому званию. И этим допустил большую глупость, отбросившую моё очередное звание на целых восемь лет. И не потому, что я не заслуживал или не имел продвижения по службе. Всё это было. Но не было, как и во всём в стране, стабильности — ни в штатах, ни в выслугах, ни в званиях.
На протяжении всей моей послевоенной службы армия переживала всевозможные и непрекращающиеся оргмероприятия и замену формы одежды. По этому поводу среди офицеров ходило немало каламбуров и было придумано три «принципа» нашей армейской службы: мы не служим, а дослуживаем, форму одежды не носим, а донашиваем, и непрекращающиеся оргии (оргмероприятия).
Во время войны были призваны на службу и люди далеко не юношеского возраста — бывшие руководящие работники стали офицерами, получили высокие должности в армии и хорошо с ними справлялись. К середине пятидесятых годов многие из них оказались в преклонном возрасте, но не выслужили ещё на достаточную пенсию. Выход был найден — дать им дослужить до пенсии. Вот они, пыхтя и кряхтя поднимаясь на 2-й этаж, не служили, а дослуживали, а многим из них пенсии уже и не потребовались. Молодые же офицеры увольнялись без пенсии. И шли командиры рот, батарей и батальонов осваивать гражданские специальности слесарей, токарей, фрезеровщиков и т.д. А «дослуживающие» мешали нормальному росту и продвижению по службе более молодым и способным офицерам.

В мае 1953 года был устранён всесильный Л.П.Берия. МГБ было преобразовано в Комитет при Совете Министров СССР. Разницы между этими названиями мы не улавливали и продолжали работать по-прежнему. Ближе к осени реформы коснулись и нас, низов. Были упразднены все спецпрокуратуры, в том числе и военные прокуратуры войск МГБ. Весь прокурорский надзор за деятельностью МГБ и МВД был сосредоточен в военных прокуратурах общевойсковых округов, армий и гарнизонов. Объём работы в этих прокуратурах увеличился, что вызвало и увеличение штатов этих прокуратур, но не настолько, чтобы трудоустроить всех нас, сотрудников бывших прокуратур МГБ.
В это же время началась кампания по пересмотру старых дел о контрреволюционных преступлениях. Эта работа по «спецделам» была сосредоточена в военных прокуратурах округов. В связи с этим был увеличен щтат помощников военного прокурора и введена новая должность заместителя прокурора округа по спецделам. На эту должность был назначен полковник Чесноков. Его заместитель Стирис перешёл на должность помощника прокурора округа, а я вернулся в прокуратуру Рижского гарнизона на должность помощника прокурора, которым был всё тот же Мезис.
Исход этих оргмероприятий меня вполне устраивал. Я немного терял в зарплате по должности, но зато без всяких хлопот и переездов стал ходить на службу лишь на другую улицу и в тот же дом, в который возвращался уже в третий раз.
Введением новых штатов военных прокуратур были резко понижены штатно-должностные категории помощников прокурора и военных следователей. Если раньше штатная категория помощника военного прокурора округа была подполковник-полковник, то теперь стала майор. В гарнизоне же категория помощников понизилась до старшего лейтенанта-капитана. Если раньше можно было присваивать офицерам воинское звание на одну ступень выше его штатно-служебной категории, то теперь это было исключено. Таким образом звание подполковника для меня померкло. Оно не светило мне даже на должности помощника прокурора округа. Оставалось ждать лучших времён. Их я ждал восемь лет до 1961 года, когда помощникам прокурора округа разрешено было присваивать звание подполковников.
Чем же вызывалась такая чехарда с воинскими званиями офицеров? Особенно у нас — в военной юстиции. Прежде всего это диктовалось сокращением расходов на зарплату офицерам и отсутствием в нашем центральном ведомстве — Генеральной прокуратуре СССР, достаточно авторитетной личности, умеющей постоять за интересы и авторитет офицеров юстиции в нижестоящих звеньях.

Из старых сотрудников в прокуратуре гарнизона оставались лишь прокурор Мезис и машинистка Мира Иосифовна Либерман — театралка и книгочея. По штату здесь было лишь два помощника прокурора. Вторым был капитан Лайвин, по паспорту латыш, родившийся и выросший в одной из деревень Великолукской области. Отметка в паспорте и анкетах его латышской национальности позволила ему в шестидесятые годы выдвинуться на должность прокурора Латвийской республики, а затем и министра юстиции Латвии. В этой должности он пребывает и поныне. Тогда же он был просто Володя Лайвин и студент-заочник Военно-юридической академии.
Здесь уместно сказать, что военная прокуратура всегда была поставщиком кадров на должности прокуроров в наших национальных республиках. Думаю, что и Лайвину никогда не снилось, что в одно прекрасное утро он проснётся уже прокурором республики. С его назначением на эту должность случилось именно так. До этого подполковник Лайвин служил в должности прокурора Каунасского гарнизона. Но вот в Латвии был снят с должности прокурор республики и не нашлось среди местных кадров, годного для занятия этой должности. Тогда республиканские власти обратились в ГВП с просьбой — подыскать им на должность прокурора республики военного юриста по национальности латыша. Выбор пал на Лайвина, чуть ли не единственного военного юриста из латышей. Так мой молодой коллега занял самый высокий прокурорский пост в республике, что дало ему возможность стать членом ЦК и правительства.
Аналогичный случай. Ничем не выделяющийся среди своих сослуживцев, помощник военного прокурора ЗакВО Павел Бердзинишвили, по просьбе ЦК компартии республики был послан в одну из комиссий, работавшей на периферии. Возглавлял эту комиссию ответственный товарищ из числа партийной элиты. Когда же возникла необходимость подыскать на должность прокурора Грузии нужного человека, то решили взять его из числа военных. О нём вспомнила и рекомендовала член грузинского ЦК, знавшая Бердзинишвили по работе в комиссии. Так, не выходя из здания (прокуратура ЗакВО и прокуратура республики располагались в одном здании), наш Павел Епифанович из общей комнаты помощников прокурора округа перешёл в шикарно обставленный кабинет прокурора Грузинской ССР.
Среди помощников прокурора ЗакВО был и второй грузин — подполковник Мизурнов. Как юрист, более способный и более серьёзный, нежели Бердзенишвили. Кто-то из товарищей-остряков возьми да и подшути над Мизурновым:
— Вот не переделал бы ты свою грузинскую фамилию, да не уезжал в командировку, у тебя было бы больше шансов стать прокурором Грузии.
Мизурнов после этой истории сильно расстроился и стал писаться уже не Мизурновым, а Мизурнашвили. Но, увы, вакансия была уже занята. Не в пример Лайвину, Бердзенишвили на этой высокой должности не удержался.

Погранчасти, ранее обслуживаемые прокуратурой Чеснокова, перешли в обслуживание прокуратуры гарнизона. Решив познакомится с пограничниками, Мезис пригласил меня и Лайвина сопровождать его.
На старенькой прокурорской машине «Москвич 401» мы поехали по берегу Рижского залива от Колки до Либавы. Был конец сентября. Серые балтийские волны били в каменистые и пустынные берега, оживлявшиеся редкими крестьянскими хуторами. От самого моря веяло холодом и пустотой. Такие были мои впечатления от балтийского побережья Латвии. К нам относились и погранподразделения на эстонских островах Саремаа, Хиума и Муху. Побывал я и на них в связи с расследованием какого-то дела. Летал туда самолётом — наиболее удобным видом транспорта. Тогда же познакомился и с Таллином.
Остров Саремаа большой, каменистый и плоский, как стол. Нет на нём ни пригорков, ни ложбинок. И очень много камней. Камни повсюду. Из них выложены все изгороди, грядки камней тянутся вдоль дорог. Только здесь можно оценить настоящий крестьянский труд. Надо полагать, что из поколения в поколение крестьяне этого острова освобождали свои поля от камней, относя их в концы полос, к дороге. Саремаа запомнился ещё и тем, что из-за нелётной погоды я просидел там в полном безделии трое суток.

1954 год ознаменовался для меня тяжелейшей болезнью, последствия которой я ощущаю на себе по сей день. В первых числах мая в командировке в Плявинясе, что в 130 километрах от Риги, я простудился. Через два-три дня, при возвращении домой, я почувствовал недомогание, которое нарастало с каждым днём. Из последних сил я закончил дело и, положив его на стол прокурору Мезису, я сказал: «А теперь я пойду болеть». Выйдя из прокуратуры и не заходя домой, я поехал в гарнизонную поликлинику. После рентгенологического обследования был поставлен диагноз правостороннего экссудативного плеврита. С этим диагнозом меня поместили в госпиталь, где я провёл следующие шесть месяцев, находясь временами в тяжелейшем состоянии.
Рижский окружной военный госпиталь размещался в старинном двухэтажном здании, построенном для этой цели ещё во времена императора Павла. В штате госпиталя были отличные специалисты, на консультации к которым приезжали люди из отдалённых городов страны.
Меня поместили в 8-е терапевтическое отделение, которым заведовал полковник медицинской службы Губанов. Он и лечил меня в течение всех шести месяцев. Был он ко мне доброжелателен и внимателен.
Офицерская палата на 4-х человек. Моя койка у окна. Чистота в палате идеальная. Каждый день приходила библиотекарша и приносила для лежачих больных заказанные ими книги. Для нас, лёгочных больных, питание усиленное, непосредственно в палате и по заказу самих больных. Когда у меня пропал аппетит, доктор Губанов прописал мне «особое» средство — 50 граммов разведённого спирта в мензурке. Его мне приносила старшая сестра отделения ежедневно, перед обедом. Кроме того моя жена , на зависть соседям по палате, еженедельно покупала бутылку армянского коньяка обязательно с пятью звёздочками. Три звёздочки она считала недостаточными.
Каждые 2-3 дня доктор Губанов таскал меня на рентгенологическое исследование. Сам крутил меня за экраном, отмечал место очередного прокола для удаления скопления экссудата. Тогда не считали многократное облучение опасным для здоровья и этим злоупотребляли, как для пациентов, так и для медперсонала. Доктор Губанов делал это с искренним желанием поставить меня на ноги. Борьба с болезнью шла с переменным успехом. На консилиуме врачей мнения об исходе моего заболевания были разные, но всё же я выжил. А вот доктор Губанов, которого я считаю своим спасителем, давно уже умер. Он был всего на один-два года старше меня и умер от сердечного приступа в возрасте чуть старше пятидесяти лет.
Последняя встреча с Губановым произошла в Тбилиси осенью 1966 года. Я шёл по проспекту Руставели и услышал, как встречные прохожие назвали мою фамилию. Я обернулся. Ко мне подходят мужчина и женщина.
— Вы, Чудаков?
— Да, Чудаков.
— А меня вы не узнаёте?
— Извините, нет.
— Я доктор Губанов, а это моя жена. Мы путешествуем, остановились в гостинице.
— Ну как же, как же. Мой доктор! Разве мог я предположить, что встречу вас в далёком от Риги Тбилиси. Поэтому сразу и не узнал. Очень рад и прошу вас быть моими гостями.
Я дал им свой адрес, рассказал как к нам доехать, а сам побежал готовить стол для дорогого гостя.

Только 27 ноября доктор Губанов выписал меня из госпиталя с последующим освобождением от работы на тридцать суток. Чувствовал я себя плохо. Постоянно держалась повышенная температура, болел правый бок, при ходьбе появлялась одышка. Бегать я совсем не мог.
Прошёл месяц и под новый, 1955 год, я вышел на работу. Мой шеф Мезис встретил меня сухо. Его заместитель Закопко уехал на Сахалин. В заместители себе Мезис выбрал Лайвина, обойдя такого маститого «ссыльного прокурора, каким был у него в помощниках полковник Лисанов. О нём следует сказать несколько слов.
Во время войны полковник юстиции Лисанов был на довольно высокой прокурорской должности. После войны несколько лет работал начальником одного из отделов ГВП и погорел на делах охотничьих. Случилось вот что.
Полковник Лисанов и несколько его товарищей по работе в ГВП выехали в подмосковные угодья поохотиться на диких гусей и уток. Дичи они не убили, но великовозрастный шалопай Лисанова подстрелил несколько колхозных гусей. За этот «разбой» Лисанов и другие охотники были изгнаны из Москвы на периферию и с большим понижением по службе. Лисанов некоторое время служил помощником прокурора армии в Калининграде, затем был переведён в Рижский гарнизон. Мы с ним подружились, хотя он был старше меня лет на 15. Он надеялся на милость начальства и возвращение в Москву, где он продолжал сохранять квартиру. А пока жил в одном из свободных кабинетов в прокуратуре. Пока мои были на Рижском взморье, на даче, я предложил ему пригласить из Москвы жену и дочку и пожить в моей квартире, где он и прожил два летних месяца. После возвращения с дачи моей семьи, коварный Мезис не разрешил Лисанову вернуться в комнату при прокуратуре и он вынужден был снимать частный угол, а затем переселиться в гостиницу.
Долго московское начальство держало Лисанова в «чёрном теле». И всё же он добился для себя должности в прокуратуре Московского гарнизона, где и закончил свою военную службу.

Еле собранный на живую нитку, я вышел на работу. Работа в прокуратуре гарнизона не кабинетная. Частые командировки по частям гарнизона не способствовали укреплению здоровья, которого хватало только на службу. Температура продолжала держаться по вечерам повышенной. Состояние — полубольного-полуздорового. Так я проработал весь январь 1955 года. Ездил в командировки, выступал в суде и т.д.
В первой половине февраля Мезис предложил мне отгулять отпуск за прошлый год. Хотя я и не думал о нём заикаться, но месячный отпуск мне был как никогда кстати.
Я решил подлечиться в туберкулёзном госпитале, так как постоянное повышение температуры меня измотало.
Туберкулёзный госпиталь располагался в Межапарке. Наличие там на излечении множества молодых офицеров говорило о том, что с туберкулёзом у нас далеко ещё не покончено. Моим лечащим врачом оказался старичок из Серпухова, помнящий Антона Павловича Чехова. Начальником госпиталя была пожилая женщина, полковник медицинской службы, очень внимательный и душевный человек. Она высказала намерение похлопотать для меня санаторную путёвку в Крым, для укрепления здоровья. Она своё обещание выполнила и вскоре принесла мне путёвку в Алупкинский военный санаторий для больных с закрытой формой туберкулёза.
Получив в прокуратуре проездные документы, я отправился в Крым на лечение и отдых. Соответственным образом и настраивал себя. Это была моя первая поездка в Крым, о котором до этого я знал понаслышке и по литературе. Ехал через Москву с пересадкой на Курском вокзале. Был конец марта. Курортники ещё не толпились у билетных касс и я свободно закомпостировал свой билет в воинской кассе. До прихода поезда Ленинград-Севастополь оставалось достаточно времени, а дорога до Симферополя будет более двух суток. Я вышел на привокзальную площадь запастись едой. Что я купил из съестного, теперь не помню, но купленная бутылка «Старки» запомнилась. Она помогла мне войти в курортный тонус.

Тогда, 25 лет назад, проявлялось больше внимания и заботы об удобствах людей, как в санаториях, так и в пути. Обслуживающий персонал ещё не был развращён подачками, поборами и открытым вымогательством.
Ещё на станции Джанкой в вагон зашли симферопольские таксисты и стали укомплектовывать свои ЗИСы и ЗИМы курортниками, обещая им быструю и приятную поездку в лимузинах. Они не вымогали никакой лишней платы и получали деньги с пассажиров по квитанциям. Я тоже согласился ехать автомобилем и тогда мой воинский литер на проезд автобусом был учтён. Мне пришлось доплатить наличными совсем немного.
Рассевшись в ЗИМе на свои места, мы поехали по крымской дороге в сторону Ялты. Вскоре после Симферополя мы увидели воспетую поэтом реку Сальгир. Эта маленькая речушка не произвела никакого впечатления, что ещё раз подтвердило, что мы, простые смертные, так далеки от поэтов.
Здесь я впервые увидел ещё безлистные пирамидальные тополя. Вскоре дорога стала подниматься в горы, совершая множество крутых поворотов. Тогда дорога на Южный берег ещё не была спрямлённой и выровненной. Она извивалась узким серпантином по краю скал и от этой романтики немного щекотало под ложечкой.
На нашем ЗИМе, рядом с шофёром ехал морской офицер. По дороге с ним приключилась морская болезнь, что всех немало позабавило. Но моряк оказался «сухопутным» и шутки над ним прекратились. Водитель оказался разговорчивым и, как заправский экскурсовод, рассказывал о всех достопримечательностях, возникавших перед глазами. Для меня, впервые попавшего в Крым, всё было очень интересно и ко времени прибытия в санаторий мы уже кое-что знали об этом полуострове.
Санаторий в Алупке размещался в Воронцовском парке, близ самого дворца. Здесь я впервые увидел пальмы и другие вечнозелёные деревья, морской прибой, пенящимися волнами набегающий на берег и вдребезги разбивающийся о прибрежные скалы и камни.
Конец марта был ещё прохладен. Только редкие смельчаки отваживались залезать в ещё очень холодное море. Остальные предпочитали часами сидеть на берегу, слушать неумолкающий шум прибоя, подсчитывать накатывающиеся волны в ожидании «девятого вала». Созерцание моря не утомляло — можно было смотреть часами. Это было совсем другое море — мощное, завораживающее и не похожее на студёное и серое Балтийское море, на берегах которого в то время проходила моя служба.
Сам Крым показался мне маленьким и уютным. Я полюбил Крым и предпочитал его всем другим местам отдыха. Крым был для меня предпочтительнее и я старался получать санаторные путёвки именно туда. Помимо Алупки я отдыхал в Гурзуфе, Алуште, Ялте, Феодосии, Евпатории, Фрунзенском и Мисхоре. С экскурсиями бывал в Ливадии, Севастополе, Бахчисарае. Пешком поднимался на Крестовую гору и ходил к «Ласточкиному гнезду». Был в Гаспре и доме Чехова. Купался в Евпаторийских солёных озёрах и ездил к самому большому в Крыму водопаду. В Севастополе смотрел Панораму Рубо и другие достопримечательности, связанные с героической обороной Севастополя. Смотрел и Диораму. Она, по моему убеждению, значительно уступает Панораме Рубо и особых эмоций не вызывает. Возможно потому, что изображает те события, в которых мы сами участвовали или были свидетелями их.

На первой же неделе моего пребывания в санатории меня смотрел и слушал сам начальник санатория — очень энергичный полковник.
— Твою болезнь мы здесь вылечим. Вот будут тёплые дни, я заставлю тебя купаться в море и никакой температуры у тебя не будет, — заверил меня полковник.
— А теперь, больше гуляй, бывай на море, дыши, ходи на лечебную гимнастику.
— Буду исполнять всё, что укажут врачи.
— Вот и хорошо. А я постараюсь оставить тебя в санатории на второй срок, но с условием, что вторая путёвка будет платной за полную стоимость.
— Я согласен.
— Так и сделаем, — обнадёжил меня начальник санатория. — А теперь идите, отдыхайте.
Это обещание полковник не выполнил и не по своей вине — помешал один курьёзный случай. Желая хорошо подлечить одного старшего лейтенанта, полковник оставил его в санатории на второй срок. На радостях лейтенант выпил лишнее и упал в большой и глубокий бассейн с золотыми рыбками. Об этом случае узнали в Москве и, конечно, начальник санатория получил соответствующее внушение за слабую дисциплину отдыхающих.
После очередной встречи начальник санатория извинился и сказал:
— После случая с купанием в бассейне я не решаюсь просить у Москвы для вас вторую путёвку, ибо уверен, что мне в этом откажут. Своей властью я продлю вам лечение в санатории на десять дней. Эти заверения начальник санатория сдержал и я пробыл в Алупке сорок дней — до 5 мая. Вода в море к этому времени ещё не прогрелась и я уехал не искупавшись. За сорок дней санатория здоровье моё окрепло, но субфебрильная температура продолжала оставаться и лихорадило меня ещё 2-3 года.

Возвратившись из отпуска я пошёл на службу. На моё представление в связи с возвращением, Мезис ответил:
— Теперь ты не мой работник. Отправляйся в прокуратуру округа. Теперь там твоё место работы.
Не заходя в свой кабинет, я отправился в Старую Ригу, в Петровский дворец. Там до сих пор размещаются прокуратура и военный трибунал ПрибВО. Таким образом, я в уже в третий раз оказался в непосредственном подчинении полковника Чеснокова, состоявшего в должности заместителя прокурора округа по спецделам.
Михаил Гаврилович встретил меня доброжелательно, отвёл в один из кабинетов и указал моё новое рабочее место. В комнате имелось пять столов, за четырьмя из которых работали четыре офицера, двое из которых мне были знакомы. Так я стал помощником военного прокурора ПрибВО по спецделам, или как их называли, делами специальной подсудности. Что это за дела?
При жизни Сталина не все дела об антисоветских преступлениях проходили судебную процедуру. Те дела, которые по разным причинам нельзя было передать в суд, получали своё разрешение во внесудебных органах НКГБ-МГБ. Они лежали в архивах органов госбезопасности и доступа к ним со стороны прокурорского надзора не было. После смерти Сталина и устранения Берии люди, находившиеся в местах заключения по политическим мотивам стали писать жалобы и требовать пересмотра их дел в строгом соответствии с законом. Проверка таких жалоб и принятие решений по ним была поручена военным прокуратурам военных округов и прокурорам республик.
Эта работа началась уже с осени 1953 года и первое время истребовались из архивов и изучались только те дела, по которым были жалобы репрессированных лиц или их родственников. Ко времени же моего перехода в прокуратуру округа по решению Правительства стали пересматриваться все дела этой категории независимо от наличия жалоб по ним. Принять такое решение было личным подвигом Н.С.Хрущёва, и только за это, как я думаю, ему будут благодарны потомки реабилитированных людей. Отпадала необходимость указывать им в своих анкетах о репрессировании их родных и близких по политическим статьям. Этой работой, вместе с другими своими коллегами, я занимался более трёх лет.
Кабинетная работа для меня тогда была кстати. Она освободила меня от частых командировок, от ожидания поездов на вокзалах, бессонных ночей в поездах с их сквозняками, к которым был очень чувствителен мой правый бок с перенесенным плевритом.
Меня, как имеющего опыт следственной работы, привлекали и к расследованию уголовных дел. Летом 1957 года мне было поручено расследовать дело о гибели двух танкистов в дивизии, которой командовал молодой тогда по возрасту и только-что получивший генеральское звание Иван Моисеевич Третьяк. Имя молодого офицера Ивана Третьяка гремело в конце войны по всему 2-ому Прибалтийскому фронту. О нём, как бесстрашном и удачливом командире полка писали в армейских газетах. Он командовал стрелковым батальоном в 29 гвардейской стрелковой дивизии, прокурором которой был мой друг и в прошлом начальник Н.М.Золотаев. Наша 119 гвардейская временами оказывалась по соседству с этой дивизии, так как обе находились в составе 10-й гвардейской армии. В 1944 году Третьяку было присвоено звание Героя Советского Союза, а в пехоте это звание получить было не так-то просто. В середине пятидесятых годов, ещё в звании полковника, он получил в командование дивизию, дислоцированную в городе Гусеве (бывший Гумбинен) в Восточной Пруссии, и успешно ею командовал. Мне он очень нравился своей молодостью, серьёзностью, командирской хваткой. При появлении нас, офицеров юстиции, в воинских частях всегда просили прочитать для офицеров лекцию на правовую тему или выступить перед солдатами. На таких лекциях Третьяк всегда присутствовал, внимательно слушал, делая пометки в своём блокноте. Теперь же Третьяк генерал армии и командует военным округом.
Дело, по которому я приехал в дивизию Третьяка, состояло в следюущем. Один из танков, следуя с полевых учений, отклонился от заданного маршрута. Двое танкистов из экипажа открыли люки и высунулись из них по пояс. Механик-водитель танка при пересечении речки заехал на мостик только одной гусеницей, танк перевернулся и придавил обоих танкистов в люке. Случай из ряда вон выходящий. О подобном я не слышал даже во время войны. О нём было сразу доложено министру обороны и вскоре из Москвы поступил приказ о расследовании и предании виновных суду.
Расследовав это дело, я пришёл к убеждению о виновности двоих младших офицеров, непосредственных командиров этого танкового подразделения. Вина их выражалась в халатности и недостаточной требовательности к подчинённым и просчётах в их боевой подготовке. Но сам факт был настолько тяжёл и серьёзен, что оставлять их безнаказанными было нельзя.
Когда вопрос о виновности конкретных лиц прояснился, я зашёл к генералу Третьяку проинформировать его о результатах следствия, высказать своё мнение и выслушать его соображения. Его точка зрения о виновности названных мною лиц совпала с моей, но он стал настаивать и на привлечение к уголовной ответственности одного из старших офицеров штаба дивизии. Я пытался объяснить генералу, что уголовной вины этого офицера нет и он не может быть привлечён к суду. Молодой генерал пытался разговаривать со мной «с позиции силы» и настаивал на привлечении к ответственности старшего офицера. Некоторые резкости с его стороны и не совсем правильные оценки виновности меня не огорчили, ибо я понимал, что строевые командиры не юристы.
Пока согласовывался вопрос о предании суду двоих младших офицеров, заканчивался октябрь, а там и ноябрь юбилейного года — сорокалетия Великого Октября. По этому случаю ждали Указа об амнистии. Хотя офицерам и было предъявлено обвинение по соответствующей статье УК, душа моя к этому делу не лежала. Мне очень хотелось, чтобы их состав преступления подпадал под Указ об амнистии, которого все так ждали. Тем не менее я выехал в город Черняховск продолжать работу по делу.
В один из ближайших к праздничным дням вечеров по репродуктору в коридоре гостиницы я услышал ожидаемый Указ, по которому амнистия распространялась и на моих подследственных офицеров. Утром я уехал в Ригу и уже в прокуратуре составил постановление о прекращении этого дела.

До лета 1958 года продолжал ещё заниматься пересмотром спецдел. Но всему приходит конец. Стала подходить к концу и эта наша работа, длившаяся несколько лет. До этого времени в военных прокуратурах никаких оргмероприятий, касающихся сокращения штатов, не проводилось. Наоборот, к нам присылали из ГВП всё новых работников. Но когда большую массу дел мы свалили со своих плеч, тревожные дни наступили и для нас. Началось сокращение штата. У прокурора округа оказался большой выбор для укомплектования наиболее способными работниками низовых прокуратур и увольнения в запас наиболее пожилых офицеров.
Я получил назначение на должность помощника военного прокурора воздушной армии, штаб и прокуратура которой находились в Риге. Небольшая потеря в зарплате особенно не беспокоила, а то, что я остался в Риге — радовало.
Без малого три года я прослужил среди авиаторов. За это время никаких ярких страниц в моей военной службе не припоминается. В жизни всё шло своим чередом — дети росли, мы старились. На службе я попросил для себя наиболее спокойный участок — общий надзор за законностью. Николай Павлович Лебедев, мой новый прокурор, охотно закрепил за мной этот участок работы.
Дружного коллектива здесь уже не было. В результате реорганизации и перестановок людей всё перемешалось, каждый работал и жил сам по себе. Из пяти военных следователей лишь один- старший лейтенант Иваненко чего-то стоил. Остальные были простыми оформителями. Иваненко же был сыщик. Он раскрыл несколько дел по хищению оружия и на этот счёт у него был свой метод. Приезжая туда, где совершено преступление, Иваненко никого не допрашивал, никого к себе не вызывал. Он ходил, смотрел, изучал, внедрялся в солдатскую массу, курил с ними, разговаривал, слушал и сам рассказывал анекдоты и разные истории. Так он жил среди военнослужащих неделю и больше и какие-то штрихи, намёки выуживал из неосторожных разговоров своих собеседников и в результате раскрывал преступление.
Прошло более двадцати лет с тех пор, как закончилась моя военная служба в Риге. И теперь, когда я бываю в этом городе, то стараюсь пообщаться со своими сослуживцами. Никого из них на военной службе уже нет. Сама прокуратура вот уже более тридцати лет продолжает размещаться в бывшем петровском дворце на улице Паласте,9. Названо это неказистое трёхэтажное здание Палассом только лишь потому, что в нём временно жил царь Пётр I, когда был в Риге. Конечно, в то время, это дворцового типа здание, стоящее рядом с Домским собором на правом берегу Даугавы, было лучшим гражданским помещением, отведённым под покои российского императора.

Конец V части.

4 января 1983 года. Красное Село.