Другие авторы

Некоторые работы, обычно интернет-происхождения, с которыми автор солидарен.

Тифлис, 1907 год: деньги для революции

0

13 июля 1907 года (26 июля по старому стилю) в Тифлисе (ныне Тбилиси) социалистами под руководством Семёна Аршаковича Тер-Петросяна по кличке «Камо» было совершено ограбление кареты казначейства, перевозившей деньги в Тифлисское отделение Государственного банка

АНДРЕЙ ПЕТРОВ27 июня 2018, 15:37 — REGNUM

Формально русская революция 1905−1907 годов закончилась роспуском Второй Государственной думы 3 июня. В действительности же революционные события по всей империи не утихали до 1911 года. Это нам сегодня известно, что революция к лету 1907 года пошла на спад, а тем, кто жил в то время, это было совсем не очевидно.

На революционную деятельность требовались деньги, ведь профессиональные революционеры не могли вести нелегальную революционную деятельность в свободное от основной работы время. Свободного времени у работающих людей тогда было не так, как теперь, кроме того, революционеру нельзя было быть привязанным к одному месту работы и жительства. Тем более если он уже известен властям. И тем более деньги были нужны тем, кто скрывался от преследований в эмиграции. В зависимости от своего статуса и наличия других доходов профессиональный революционер обычно получал от партии на жизнь от 3 до 10 рублей в месяц, максимум 25−30 рублей. В эмиграции руководители революционных организаций получали до 60 рублей в месяц. Кроме того, деньги были нужны на выпуск газет и листовок. Хотя издатели иногда могли работать бесплатно, бумага и краска не бесплатные. Деньги требовались на покупку оружия и боеприпасов у соответствующих людей, на разъезды по стране, на подкуп чиновников.

Где брали деньги? У революционеров были спонсоры из богатых людей. Не все из них давали деньги по доброте душевной или по причине сочувствия революционным идеям. Многие резонно полагали, что у революционеров в сложившихся условиях есть шансы на успех, и старались «подстелить себе соломки» на будущее, поддерживая те или иные революционные организации.

Сегодня многие любители хрустящих французских булок говорят, что тот, кто взял деньги, по определению не может быть революционером, а является обычным бандитом или наёмником каких-то враждебных сил. Если этот человек берёт деньги на собственное потребление ради роскошной жизни, — пожалуй, да. Но это не относится к тем людям, о которых идёт речь. Они жертвовали всем ради революции.

Поскольку денег спонсоров было недостаточно, иногда их добывали путём экспроприации. Таким мудрёным словом называется принудительное изъятие частной собственности. Экспроприация отличается от банального ограбления тем, что грабители преследуют личные корыстные цели, а экспроприаторы руководствуются более высокими соображениями. В просторечии экспроприации называли «эксами».

Хотя раскол Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП) на большевиков и меньшевиков произошёл ещё на II съезде в 1903 году, оба течения ещё долго оставались в одной партии. Пятый съезд партии как раз незадолго до описываемых событий осудил практику экспроприаций, как наносящую вред, как мы сказали бы сегодня, имиджу революционеров. Была принята резолюция о запрете экспроприаций и роспуске боевых дружин. Но большевики, как сторонники более радикальных методов, продолжили практику «эксов». За эту работу у большевиков отвечали Леонид Борисович Красин и Александр Александрович Богданов (Малиновский).

Летом 1907 года большевикам деньги были особенно нужны, так как революция шла на спад и надо было активизировать работу. Организатором знаменитого Тифлисского «экса» был Красин (кличка «Никитич»), непосредственным руководителем — Камо.

При попытке нападения на карету возле населённого пункта Джульфа под Тифлисом Камо был серьёзно ранен неудачно взорвавшейся бомбой. Ещё не вполне оправившийся от ран, он готовил следующий «экс». Предполагалось взять кассу читаурских марганцевых рудников. Дело сорвалось, так как проводники, которые должны были обеспечить отход боевиков через горы, струсили и убежали. Из-за несовершенной технологии изготовления самодельных метательных бомб, через двое суток они отсыревали и становились совершенно непригодными. А материалы для их изготовления достать было непросто. Но положение спас сочувствующий революционерам сотрудник почты, который сообщил о готовящейся перевозке 250 000 рублей.

Агентура доносила полиции, что готовится нападение на банк или карету казначейства, но меры безопасности ограничились только усилением охраны.

26 июня примерно в половине одиннадцатого кассир Тифлисского филиала Государственного банка Курдюмов и счетовод Головня получили на Тифлисской центральной почтовой станции мешки с деньгами и, погрузив их в открытый фаэтон, поехали в банк. Впереди и сзади повозки ехали по два конных казака, следом ехал второй фаэтон, в котором сидели охранник банка и три солдата, замыкали колонну ещё три казака.

Площадь Паскевича-Эриваньского (в просторечии Ереванская, ныне площадь Свободы) была не тем местом, где можно было ждать нападения, так как там находился хорошо охраняемый штаб Кавказского военного округа. Тем не менее всё произошло именно там. Боевики под руководством переодетого жандармом Камо бросили семь или восемь бомб, после чего открыли огонь из револьверов. Повозка с деньгами оказалась неповреждённой. Лошади понесли, но положение спас Чиабришвили по кличке «Котэ». Он вскочил на подножку и вырвал мешки из рук работников банка.

В результате взрывов и стрельбы были убиты двое бывших на месте происшествия полицейских, два казака погибли на месте, ещё трое умерли от ран. Из прохожих были ранены от 11 до 16 человек, в районе нападения взрывами были выбиты все стёкла.

Никто из нападавших серьёзно не пострадал. Деньги были спрятаны у знакомых людей, не имевших прямого отношения к революционной работе. Позже Камо лично доставил деньги в Финляндию, в так называемый «большевистский центр» в РСДРП. 250 тысяч должно было хватить большевикам на несколько лет работы. Но выяснилась неприятная вещь, — деньги были в крупных купюрах, по 500 рублей, и все номера были переписаны. Царская полиция передала информацию полициям европейских государств, и использование денег стало совсем невозможным.

В течение года во Франции, Германии и Швеции на «засвеченных» деньгах были арестованы несколько большевиков, в том числе будущий нарком иностранных дел Максим Литвинов (Валлах). Сам Камо был арестован в Германии в ноябре 1907 года. В заключении он довольно успешно симулировал сумасшествие и после экстрадиции в Россию содержался сначала в тифлисской тюрьме, а потом — в психбольнице, из которой сбежал в 1911 году.

Оставшиеся деньги было решено уничтожить. Это было поручено Якову Житомирскому, который на тот момент уже работал на полицию, о чём большевики не знали. По некоторым сведениям, именно он «сдал» Камо.

Так закончилось одно из самых громких ограблений начала XX века. Роль Иосифа Джугашвили в Тифлисском «эксе» неясна. Скорее всего, он не имел прямого отношения к данной операции, а все разговоры и спекуляции на эту тему начались уже позже, когда имя Сталина стало известно всем.

Вторая попытка

0

«Народ безмолвствовал»: очерк Деникина об Украине под оккупацией немцев

Генерал А. И. Деникин. Иллюстрация: Fb.ru

Ровно 100 лет назад летом 1918 года в условиях немецкой оккупации началась эскалация гражданской войны на Украине. Из-за актуальности событий вековой давности мы публикуем главу пятую из третьего тома воспоминаний «Очерки русской Смуты» бывшего командующего белой Добровольческой армии и главнокомандующего Вооруженными силами Юга России — генерал-лейтенанта Антона Ивановича Деникина(1872−1947). Означенный исторический очерк Деникина охватывает события на Украине в период с Брестского мира (март 1918) до германской революции и капитуляции Германии (ноябрь 1918 год).

***

Украина была порабощена немцами.

Генерал Гофман, начальник штаба Восточного фронта и участник мирной конференции, впоследствии, в 19-м году говорил: «в действительности Украина — это дело моих рук, а вовсе не плод сознательной воли русского народа. Я создал Украину для того, чтобы иметь возможность заключить мир хотя бы с частью России»…

Эта самоуверенность немецкого генерала, не углублявшегося в сложную сущность украинской проблемы, находилась, однако, внешне в полном соответствии с военно-политическим положением. Германское правительство поспешно признало самостоятельность Украины и полномочность Рады, правительства Голубовича и посольства на конференции никому неведомых господ Севрюка, Любинского и Левицкого, имевших по существу такой же легальный титул, как Совет комиссаров и его делегаты господа Иоффе, Бронштейн и Бриллиант.

Вспомним, что и правительства союзников до «Брест-Литовска» готовы были признать фактически советскую власть, и Нуланс от имени союзников предлагал Троцкому материальную помощь… для борьбы против немцев. По тем же соображениям признали «украинскую республику» Франция 5 декабря 17-го года, и Англия в начале 18-го года «Представитель Великобритании на Украине» Пиктон Багге заявил, что его правительство «будет поддерживать всеми силами Украинское правительство в стремлениях к творческой работе, к поддержанию порядка и войне с центральными державами — врагами демократии и человечества»…

Правительства центральных держав подписали мирный договор с Украиной 26 января — в то время, когда почти вся Украина и стольный город Киев были во власти большевиков. По просьбе бежавшего в Житомир правительства Голубовича немцы двинули корпуса ген. Эйхгорна на Украину и почти без всякого сопротивления (дрались только чехословаки), совместно с австрийскими войсками генерала Бельца в течение двух месяцев заняли весь наш Юго-Запад и Новороссию.(1) «Надо было подавить большевизм на Украине, — пишет Людендорф, — проникнуть глубоко в страну и создать там положение, которое доставляло бы нам военные преимущества и позволило бы черпать оттуда хлеб и сырье».

Границы новообразования были определены в договоре лишь на западе — линией Белгорай—Красностав—Межиречье—Сарнаки. Но бурный протест поляков и давление австрийцев заставили мирную конференцию «разъяснить» и этот пункт, предоставив разграничительной комиссии право «провести границу, принимая во внимание этнографические отношения и пожелания населения… на восток от этой линии». На востоке границы устанавливались впоследствии теоретически бесконечными, подчас весьма курьезными переговорами Шелухина с Раковским и соглашением гетмана с донским атаманом. «Тактически — линией расположения германских аванпостов, не считавшейся ни с этнографическими, ни с историческими признаками, а захватывавшей важнейшие железнодорожные узлы. Эта линии проходила через Клинцы—Стародуб- Рыльск—Белгород—Валуйки—Миллерово.

Мирный договор и дополнительные соглашения накладывали тяжкое экономическое бремя на Украину. До 31 июня Рада обязалась доставить австро-германцам огромные количества хлеба и других продовольственных припасов, сырья, леса и прочего.(2)Взамен за эти предметы вывоза, оцениваемые по низким ставкам и низкому валютному курсу, германцы обязались доставить на Украину «предположительно», «по мере возможности» по очень высоким тарифам фабрикаты своей промышленности. В основу всей своей экономической политики Германия поставила: для настоящего — извлечение из Украины возможно большого количества сырья, для чего был затруднен или вовсе запрещен товарообмен ее с соседями, даже с оккупированной немцами Белоруссией; для будущего — захват украинского рынка и торговли, овладение или подрыв украинской промышленности и искусственное создание сильной задолженности Украины.

Осуществление этих целей требовало установления хотя бы элементарного порядка в крае и законопослушности населения. Между тем, Рада и правительство Голубовича с этой задачей справиться не могли.

Непопулярность и неподготовленность украинского правительства, его полная зависимость от немцев, дикие и обидные формы украинизации, отталкивавшие одних и не удовлетворявшие других, — восстанавливали против власти большевистское и противобольшевистское население городов, настроение которых сдерживалось присутствием австро-германских гарнизонов. Полубольшевистские лозунги универсалов и провозглашение социализации земли подняли анархию в деревне, до тех пор сравнительно спокойной. Требование разоружения и приемы, употреблявшиеся для выкачивания хлеба из деревни, усиливали волнения. Вмешательство фельдмаршала Эйхгорна, объявившего в приказе, что урожай принадлежит тому — помещику или крестьянину — кто засеет поля, вызвало только озлобление и в Раде, и в крестьянстве. Все это грозило прервать сообщения в крае и возможность его эксплуатации немцами.

И потому немецкая власть решила устранить Раду…
Подробнее: https://eadaily.com/ru/news/2018/06/17/narod-bezmolvstvoval-ocherk-denikina-ob-ukraine-pod-okkupaciey-nemcev?utm_source=smi2&utm_term=b988acc7-9e0f-499d-9756-1856560b9cc3&utm_content=88436

За кулисами восстания декабристов

0

Кто на самом деле стоял во главе легендарного заговора

"Восстание декабристов на Сенатской площади"

«Восстание декабристов на Сенатской площади» (Фото: Акварель К. Кольмана. Репродукция. Фотохроника ТАСС)

О неизвестных фактах и тайных пружинах самого популярного, одновременно героического и романтического, не раз воспетого в стихах и прозе эпизода российской истории мы поговорили с историком и писателем Натальей Зазулиной.

«СП»: — Наталья Николаевна, признайтесь, вы тоже были влюблены в декабристов — как и все мы, советские школьники?

— Да, уже лет в десять я была буквально очарована декабристами — и занимаясь этой темой все последующие годы, никогда в ней не разочаровывалась… Наоборот, становилось еще интереснее. Но и иллюзий оставалось все меньше. Потому что все-таки история — это наука. Так к ней и надо относиться. Если в физике, химии, математике мы уберем одно из условий задачи, ответ у нас с вами не сойдется. Но почему-то в истории мы смело можем поставить телегу впереди лошади и с тем же успехом ехать по нашему бездорожью. Это у нас удивительным образом получается. И это неправильно.

Еще раз повторюсь: декабристы — интереснейший пласт, к которому нужно относиться именно как к истории, а не как к романтической полулегенде. Известна жесткая хронология тех событий: то, что происходило в Москве, в Варшаве, в Таганроге, во время путешествия императора Александра Iпо Крыму. Все прописано по дням — его адъютантами. Сохранились копии камер-фурьерского журнала, который велся всегда, если император со свитой выезжал. Уцелел ценнейший воронцовский архив. Благодаря им становится понятней, почему Александр I, победитель, так и не оправдал надежд в своем Отечестве. Почему «Дней Александровых прекрасное начало» спустя 25 лет превратилось в гирю на ногах его соратников, тех, кто целовал его ботфорты в Париже. Тех, кто всего через 12 лет после этой победы поднял на него руку…

Боялся разделить участь Павла.

«СП»: — Начнем с восстания 14 декабря 1825 года на Сенатской площади?

— Уверяю вас, само восстание в этой истории, его ход, подавление, казнь верхушки заговорщиков, легендарная жизнь декабристов в Сибири, все это важно, но, на мой взгляд, отнюдь не самое захватывающее, и это в школе проходили многие поколения.

«СП»: — А что же важнее?

— То, что было до восстания декабристов, как раскручивалась эта пружина.

Давайте начнем с хронологии. Для меня отправная точка во всей этой истории — бунт гвардейского Семеновского полка в 1822 году. После чего последовал рескрипт министра внутренних дел Кочубея о запрещении тайных обществ. Что такое они были в России? Тайные общества — часть дворянской культуры. Не все имели возможность быть членами какого-либо, скажем, английского клуба. И, например, где-то в глубинке, богатая семья Давыдовых, допустим, собираясь за обедом, либо на именинах, охоте и т. д., — о чем они там болтали между собой, узким кругом? Да о свободе, конечно. Это было, скажем так, модной особенностью быта…

Тем не менее, случился бунт в Семеновском полку, во время которого Александра I в России не было. Это важно. Потому что после победы над Наполеоном из 12 лет, которые еще были ему отведены царствовать, Александр пробыл в России по совокупности 4 года и 6 месяцев! Все остальное время он разъезжал по Европе. С конгресса на конгресс: из Троппау в Лайбах, из Лайбаха в Вену, из Вены ехал в Верону и так далее… На все это уходили годы — буквально. В то время как Россия после наполеоновского нашествия не только не восстанавливалась, а фактически вся ее западная часть была сожжена. Такое отношение Александра к своей стране для части его подданных выглядело оскорбительно…

Но вернемся к хронике событий. Узнав о беспорядках в своем любимом полку (Александр был когда-то шефом Семеновского полка) он назначает, так скажем, комиссию. Но всегда верный императору граф Алексей Андреевич Аракчеев от расследования неожиданно уклонился. А вот генерал граф Михаил Андреевич Милорадович постарался успокоить государя, доложив ему, мол, мальчишки, бузотеры — с кем не бывает! И вот с этого начинается очень интересное время…

1822 год. Отрекается от престола великий князь Константин Павлович (брат императора, считавшийся наследником престола) и тут же женится морганатическим браком на польке Жанетте Грудзинской. Все это оформляется документально. Часть бумаг остается в Сенате, а остальные документы митрополит Филарет увозит в Москву в Успенский собор.

Далее перенесемся в 20 ноября 1824 года. Умирает бывший командир гвардии, участник убийства Павла I, герой войны 1812 года граф Федор Уваров. Перед кончиной Уваров, впав в беспамятство, все время повторял о заговоре против царя… называл фамилии, и среди них — Аракчеев. Умирал Федор Петрович, кстати, в Зимнем дворце. Александр I участвует в его похоронах, и весь Петербург острит — мол, как же теперь Уварова на небесах встретит Павел I? Государю доносят об этих разговорах. А он, надо сказать, и так день ото дня становится подозрительнее, все проверяет, потому что очень боится, что повторит судьбу отца, Павла Петровича.

У него на то были причины.

Известно, что в мае 1924 года он приезжает в Грузино к Аракчееву, который командует военными поселениями. Приезжает с очень серьезным конкретным разговором. Аракчеев знает, что уже составлен заговор против Александра I, что замышляется цареубийство. Однако знать и донести — разные вещи. На вопросы государя он отвечает крайне осторожно. Но именно после поездки в Грузино Александр начинает осознавать, насколько все серьезно. Что несмотря на доклады о полной ликвидации семеновского бунта, этот нарыв не только не был залечен или забинтован, напротив, он оказался очень хорошо подогреваем.

А тут еще в конце августа вдруг к царю приходит Николай Карамзин, великий историк и создатель «Истории государства Российского», со странным разговором, мол: «Ваше Величество, сделайте так, чтобы окончание вашего царствования (казалось бы, какое окончание — ему 47 лет!) было достойно ваших «дней Александровых прекрасного начала».

Так что Александр безусловно знал, что против него замышляется нечто серьезное. И, кстати, одна из его жестких установок того периода в отношении семьи: никогда больше братьям не собираться вместе. В1822-м году в последний раз все три брата — Александр Павлович, Михаил Павлович и Николай Павлович вместе присутствовали в Вильно на параде гвардии, которым командовал Уваров. Больше он их вместе не собирал.

И готовясь уехать из Петербурга летом 1824 года, Александр срочно отправляет Михаила Павловича в Варшаву к Константину, а Николая Павловича — в Бобруйскую крепость (потому что это была одна из самых укрепленных военных крепостей) под жесточайшим приказом не возвращаться до особого распоряжения.

В ночь на 2 августа Александр Первый молится в Александро-Невской Лавре и затем уезжает в Таганрог. Предлог — необходимость лечения супруги Елизаветы Алексеевны. Но Таганрог явно не курорт!

«СП»: — Так зачем же ехать туда? Мог бы и реально отбыть с женой на воды

— Я думаю, он просто спасал свою жизнь, надеясь, что в Таганроге, маленьком городе, будет заметен любой лишний человек. За ним едет его постоянная свита. А в сентябре в Таганрог приезжает и царица.

Участники заговора — а это был дворцовый, серьезный заговор — понимая, что произошла утечка информации, вынуждены активизироваться. Источник утечки установили быстро — Аракчеев. Вероятно, он и ранее был слабым звеном, но, чтобы вывести «железного графа из игры» и отбить хоту откровенничать, убивают его многолетнюю любовницу из крепостных Настасью Минкину. Аракчеев намек понял, и устранился от любых дел.

А тут еще непонятно по каким причинам, в начале октября 1824 года, без разрешения Александра Павловича, в столицу вернулся младший брат Николай Павлович. Вот его-то возращение в столицу для тех, кто были действительными рычагами заговора, оставшегося в истории как восстание декабристов, стало сигналом того, что надо реально начинать действовать…

Последний город императора

«СП»: — Ну, как известно, из Таганрога Александр Первый больше не вернулся…

— Да, и очевидно в Таганроге в эти сроки первый раз Александру Павловичу дали яд.

«СП»: — Яд?! Вы уверены, что Александра отравили?

— Об этом, скажем так, говорит очень много косвенных свидетельств. Приведу только один такой факт. Император продолжал потихоньку распутывать этот клубок, собирая сведения о заговоре. И вот легендарный генерал от секретной службы

Иван Осипович де Витт, его еще иногда называют Штирлицем 19 века, привозит к царю своего осведомителя Башняка — и тот с лихвой сдает Каменку, Давыдовых, Раевских, Орловых, Волконских, Пестеля — все, что он про это знал. После долгого разговора император оставляет де Витта и Башняка на обед, а на другой день он едет в Крым, где его должен встречать генерал-губернатор Михаил Семенович Воронцов. Де Витт и Башняк соответственно возвращаются к себе и оба заболевают: каждый в своем имении, с одними и теми же тяжелейшими симптомами. Оба выжили, но с трудом. Башняк вообще инвалидом остался на всю жизнь. А всего-то они с царем в Таганроге вместе пообедали! Сам же Александр Павлович, как известно, возвращается из Крыма, где он также якобы «сильно простудился». И симптомы опять все те же! С этого момента начинается его таинственная мучительная болезнь.

Возможно, яд ему добавили еще два-три раза… Он не должен был, естественно, умереть сразу. В начале 19 века с ядами уже научились обращаться — никто тут же замертво не падал…

И вот 19 ноября Александр Первый умирает в Таганроге. 26 ноября о его смерти узнали в Варшаве (она ближе), 27 ноября — в Петербурге, благодаря генерал-губернатору столицы генералу Милорадовичу — самому титулованному и самому влиятельному на тот момент генералу в российской армии. Милорадовичу не просто подчинена столица, внутренние войска — без его ведома и подписи никто не может въехать или выехать из Петербурга.

Я полностью согласна с Владимиром Брюхановым, математиком и писателем, автором книги «Заговор графа Милорадовича», что известие о кончине царя граф получил раньше где-то на сутки от какого-то из своих фельдъегерей. Но тем не менее он назначает на 27-е ноября торжественный молебен за здоровье государя — с участием всего двора, полков… Во время которого и приезжает царский фельдъегерь с известием о смерти Александра Первого. Мария Федоровна падает в обморок. И пока матушке-царице приносили нюхательную соль и вызывали врачей, Милорадович ведет Николая Павловича в дворцовую церковь и в ультимативной форме предлагает ему присягнуть великому князю Константину. При этом намекая, что в стране волнения, вас не любят… Николаю всего 28 лет, он не участвовал в войне. А перед ним генерал, который там рубил головы слету и так далее… Милорадович говорит — давайте сейчас присягнем, там разберемся. И Николай присягает. Но Милорадович тут же вызывает адъютанта Федора Глинку и они письменно оформляют присягу Константину…

 

Кто оказался главным декабристом России

О неизвестных фактах восстания на Сенатской площади. Продолжение

Картина "Декабристы на Сенатской площади" художника Д. Кардовского

Картина «Декабристы на Сенатской площади» художника Д. Кардовского (Фото: ТАСС)

Мы продолжаем разговор с историком и писателем Натальей Зазулиной о тайных пружинах и судьбоносных моментах самого популярного, не раз воспетого в стихах и прозе эпизода российской истории. Начало смотрите здесь.

«СП»: — Наталья Николаевна, я правильно поняла, что граф Михаил Андреевич Милорадович — блестящий офицер, герой войны 1812 года, осыпанный царскими милостями, этот храбрейший воин и удачливый царедворец, как писали о нем современники, как раз и стоял во главе многолетнего дворцового заговора против императора Александра? Как такое возможно?!

— Как-то у нас разгорелась дискуссия на эту же тему в одной из московских школ. Ребята читали мне свои доклады о декабрьском восстании, написанные все как под копирку из старых учебников. Наконец я, не выдержав, остановила уже второго или третьего, и говорю: вот представь, ты — граф Милорадович. Генерал-губернатор Санкт-Петербурга, из действующих офицеров армии — самый титулованный, ни у кого нет такого послужного списка и таких наград! Перед тобой как перед императорской фамилией шапки ломают. Одновременно ты и командующий внутренними войсками, под тобой полиция, без тебя в столицу никто не въедет, не выедет. И ты видишь, что все в стране делается не так, как мечтали и надеялись прошагавшие до Парижа победители Наполеона… «Да я бы сам попробовал!» — Говорит мне этот 16-летний парень. Да, именно так, конечно!

Портрет графа Михаила Андреевича Милорадовича в музее-панораме «Бородинская битва» (Фото: Сергей Фадеичев/ТАСС)

«СП»: — Какие-то есть тому свидетельства, хотя бы косвенные?

— Милорадович конечно сам от себя ничего не писал и не посылал — он далеко не дурак был. Но осталась переписка тех, кто был в этом всем задействован прямо или косвенно…

Почему так сложилось? Повторюсь, что отношение к России Александра I после победы над французами многие высшие чины восприняли как оскорбление. Он фактически отошел от государственных дел. Или вот такую цифру возьмем. Известно, что контингент российских войск, которые вошли в Париж, составлял 120 тысяч человек. Знаете, сколько осталось там добровольно? 45 тысяч нижних чинов!

«СП»: — Их не пытались вернуть?

— До этого Европа тоже воевала целых 25 лет, мужское население было изрядно выбито. И поэтому каждая вторая трактирщица или мельничиха с удовольствием брали в мужья (или в зятья) здоровых, рукастых парней.

Сохранилось несколько писем Александра I к уже бывшему графу Прованскому с просьбой вернуть подданных. Не можем найти! — Отвечали ему. Был по паспорту Иван — стал Жаном, Петр превратился в Пьера. И все брали фамилию жены…

И в то же время в России лежали сожженные города и деревни, да что деревни! Москву и ту толком не восстанавливали! Например, — известный факт: сгорел в 1812 году лафет под Царь-пушкой, и она валялась в Кремле, в канаве до 1826 года. И только после личного вмешательства Николая Павловича порядок навели…

В стране по нескольку лет не собирался Госсовет. В то время как военные поселения, которыми руководил граф Аракчеев, решив проблему демобилизации войск после войны и заграничных походов, быстро превратились в обузу, а надо было что-то с этим делать, либо заставить бывших вояк сельским хозяйством заниматься, либо отдать их в аренду в заводские крестьяне. И запросы на такую рабочую силу были. Но людей не отдавали. Почему? Не было высшего соизволения. Есть, кстати, большая переписка об этом у Аракчеева, с 1823-го по 1825-й год. Он сетует — я докладывал государю, ответа нет…

Портрет Алексея Андреевича Аракчеева работы Джорджа Доу. Военная галерея Зимнего Дворца, Государственный Эрмитаж (Санкт-Петербург) (Фото: ru.wikipedia.org)

А ссуду в банке, к примеру на восстановление сгоревшего дома или имения дворяне могли получить только под залог. Если сохранилось еще какое-то имение, не затронутое войной — тебе дадут денег на восстановление разрушенного. А если вся недвижимость пострадала, что не редкостью было в наших западных губерниях, то строить заново часто было не на что. Словом проблем — море! И это при практически постоянном отсутствии императора в России, что очень раздражало верхушку.

«СП»: — Неужели устранение Александра I могло всерьез изменить ситуацию? Ведь у него, как мы все знаем, было еще три брата.

— Смотрите, что получается. Когда Александр I умирает бездетным, следующий в очереди на трон — его брат Константин. Но у него странный морганатический брак с польской аристократкой и детей тоже нет. И буквально нескольким доверенным людям было известно, что еще при жизни Александр разрешил Константину оставаться в Польше и жениться — при условии его отречения от престола. Что Константин с удовольствием и сделал. Текст отречения Константина и завещание самого Александра в котором он назначал своим преемником именно Николая, как раз и хранил митрополит Филарет в Успенском соборе. Знали об этом, повторюсь, всего человек пять, включая, безусловно и Милорадовича. Но в нужный момент все предпочли «забыть» о завещании Александра. Так что выходит, он и после смерти перехитрил сам себя…

Николаю Павловичу в 1825 году уже 28 лет и у него единственного есть сын-наследник, младшему Михаилу — 25. Кстати говоря, они оба, и Николай, и Михаил не воевали, в боевых походах не участвовали, что по тем временам — серьезный урон для репутации. И, возможно, поэтому они так строги, даже чересчур, и требовательны в службе. Что людей, прошедших через множество битв, раздражает еще больше. И в целом почему-то кажется, что отстранить их, или хотя бы навязать им свою волю, будет не трудно.

Хотели взять власть без кровопролития

«СП»: — Кто еще, кроме Милорадовича, входил в узкий круг истинных руководителей этого заговора? И была ли у них собственная программа? Что сами-то они собирались для страны сделать?

— Граф Аракчеев входил, естественно. Граф Иван Иванович Дибич, он и поехал в Таганрог, командующий Западной армией Карл Федорович Толь, сенатор Яков Иванович Лобанов-Ростовский, и генерал-адъютант Резервной армии в Варшаве Петр Андреевич Лопухин. Не мог не быть в курсе князь Петр Михайлович Волконский, хотя степень его участия не ясна. Откуда сведения? В последствии, что в традициях эпистолярного жанра 19 века это многократно обсуждалось: в переписке братьев Бенкендорф, Орловых, Киселевых, интересна дипломатическая почта на протяжении четырех-пяти последних лет. Ну, и в 1980 году ЛГУ издал в тридцати томах все следственное дело декабристов. Подробнейше! Уникальное чтиво!

Думаю, вряд ли кто-то из этих людей думал всерьез менять строй, рушить монархию — хотели перемен, начать новшества наконец вводить, устроить в стране глобальный ремонт-реконструкцию.

«СП»: — Откуда же тогда взялась целая сеть тайных обществ по России? И почему в итоге все это закончилось выстрелами картечи на Сенатской площади, виселицами и Сибирью?

— Отвечу сначала на первую часть вопроса. После бунта Семеновского полка в 1822 году граф Милорадович через своих многочисленных осведомителей уже точно знал кто, в каких домах и о чем болтает. Да ведь никто особо и не скрывался! Как там у Пушкина? «Витийством резким знамениты, сбирались члены сей семьи у беспокойного Никиты, у осторожного Ильи». Свободомыслие было модным досугом. Но и доносы писать — тоже досуг! А доносы тогда строчили даже дворовые, камердинер за обиду мог на своего барина написать, и такие случаи известны. Так что практически все всё обо всем знали.

И Милорадович поначалу просто велел приглядывать за особо интересными домами и собраниями — на всякий случай, допуская что в определенный момент эти горячие головы могут и пригодиться.

«СП»: — То есть была надежда получить власть и без кровопролития?

— Ну конечно, зачем начинать с крайних мер. Сначала нужно использовать все законные возможности, а они у заговорщиков были.

Тайна четырех отречений

 — Как мы помним, Милорадович после известия о смерти императора Александра буквально нахрапом вынудил Николая Павловича присягнуть Константину. Благополучно «забыв» и о письменном отречении Константина и о завещании Александра.

«СП»: — А на что же он рассчитывал?

— Что Константин все-таки передумает и согласится. У нас все-таки не каждый день престолы предлагают. Ему предлагали царствовать! Играли на амбициях. Опять же, так как Николай Павлович уже отрекся в пользу Константина, то де-юре, по закону о престолонаследии, принятому еще Павлом, он автоматически терял право и в дальнейшем претендовать на престол. Тогда кто в этой ситуации становится следующим наследником? Сын Николая Павловича, 8-летний князь Александр Николаевич. Место регента при малолетнем Александре, либо место советника при матери-императрице Марии Федоровне, если бы опекунство доверили ей, думаю, вполне могло устроить честолюбивого Милорадовича.

И вот в Варшаву к Константину одного за другим шлют с посланиями фельдъегерей, туда как на работу ездит младший брат-великий князь Михаил. Но Константин действительно не хочет терять Варшаву и не хочет в Петербург, он присылает свое второе отречение. Но маховик уже запущен и крутится все быстрее. За Николаем Павловичем Константину присягает весь двор, гвардия, Военные поселения, 1-ая и 2-ая Западные армии, Москва — старая столица. 6 декабря 1825 года по распоряжению министра финансов уже начинают печатать деньги с профилем Константина! Но тут вечером 12-го декабря наконец приезжает еще один курьер из Варшавы с уже третьим отречением Константина Павловича. Третьим! И становится понятно, что это третье отречение уже не обойти, будет и новая присяга, и новый престолонаследник. Тогда-то Милорадович и велит Рылееву и Оболенскому — мол, господа, делать нечего, давайте быстренько готовить выступление!

Декабрист Иван Якушкин оставил очень интересную запись о том, что они были вынужденно поставлены перед необходимостью выступить. Возможно, что он так старался оправдаться перед Николаем Павловичем… Но совершенно очевидно, что никому из них не хочется идти ни на какую площадь! Но отвертеться не удалось. Милорадович впервые открыто посылает к Рылееву и Оболенскому своего адъютанта Федора Глинку и говорит — значит, так, завтра все на площадь… Назначается Трубецкой в диктаторы. Ребята поняли — делать нечего… Все это, кстати, есть в показаниях и Рылеева, и Глинки на следствии, том под номером 23.

Но в то же время будущие декабристы понимают и другое. Милорадович никак не оговорил с ними пути выхода из этой политической ситуации! А ну как не получится, как после Ропши, ползти на коленях к матушке-государыне: «прости, не уберегли, вилкой в горло, ну, сам, наверное»?! Вдруг придется за бунт отвечать? В общем страх был и большой страх. Но вышли.

…Правда перед этим сделали последнюю попытку избежать восстания. 12 декабря к Николаю Павловичу пришел Яков Ростовцев, принятый Евгением Оболенским в общество лишь 1 ноября. Ростовцев принес Николаю письмо с сообщением о готовящемся выступлении, и страшно заикаясь подтвердил изложенное. То есть Рылеев и Оболенский, фактически послали к Николаю парламентера с предупреждением, но он так и не спас их от необходимости выхода на площадь.

«СП»: — Получается декабристы боялись Милорадовича даже больше, чем самого царя! А зачем ему вообще нужна была эта площадь?

— Выступление было нужно как политическая демонстрация и подтверждение слов Милорадовича о недовольстве в армии.

Хотя еще до Сенатской площади уже были арестованы в южной управе и Павел Пестель, и Сергей Волконский. Николая Павловича регулярно пугают донесениями о растущем заговоре, который якобы уже был раскрыт Александром, и называют фамилии — и причастных, а то и вообще непричастных. То есть еще и восстание не произошло, в его разгром уже начался. И значит надо срочно выступать.

Декабрист князь Сергей Григориевич Волконский (Фото: ТАСС)

И вот наступает 13 декабря — воскресенье, с утра, как и положено, все идут в церковь. Должны читать по всей России манифест нового государя Николая Павловича. Батюшка с амвоном — это лучшее и главное СМИ того времени, все сообщит и растолкует как надо. Но! Николай Павлович зачем-то ждет возвращения брата Михаила, который опять помчался в Варшаву. И потому переносит чтение манифеста на 14 декабря. И Михаил, отбив от скорости весь зад, привозит ему… четвертое отречение Константина!

По сути Николай Павлович упустил воскресенье 13 декабря как день вступления на престол, а может просто был суеверен?! К слову, в ночь на 13 декабря караулом в Зимнем дворце командовал «заговорщик» Бестужев, а в ночь на 14 декабря другой «заговорщик» — князь Одоевский. Что мешало арестовать хоть всю царскую фамилию? Да просто никто не собирался ничего делать. Одно дело болтать годами и ругать тирана, а другое дело — мятеж!

«СП»: — Ну а как же, кстати, удалось обойти этот самый салический закон, о престолонаследии, согласно которому Николай Павлович уже не мог претендовать на российский престол?

— Николая неожиданно выручил 60-летний граф Юрий Помпеевич Литта, который вдруг «вспомнил», что когда Павел I вступал на престол в 1796 году, Николай и Михаил еще были слишком малы, и в отличие от старших, вассальную присягу отцу не приносили. А значит и никакая его воля ими нарушена не была…

За такую вот сообразительность граф Литта впоследствии получил в награду бриллиант размеров немеряных и орден Александра Невского, которого до этого он ни разу не удостаивался…

Зачем декабристы убили Милорадовича

«СП»: — Все это безумно интересно, конечно. Но тут наконец мы подходим к самому загадочному и трагическому моменту. Убийству Милорадовича на Сенатской площади. Зачем его-то было убивать — самого главного человека в этой истории?

— Вот как раз именно поэтому. Выйти-то он их заставил, но то, что затея обречена и ответа перед царем не избежать стало ясно практически сразу. Но если с живым Милорадовичем все это — многолетний, хорошо спланированный заговор, то без Милорадовича — всего лишь ошибка, путаница, буза разрозненного пацанья. «Мы же все за законного наследника Константина Павловича. Кто ж из нас знал про его четыре отречения? Да никто». Ну и так далее. Вот почему Милорадовича на площади убивали, Каховский выстрелил ему в спину из пистолета, и еще штыком в спину целился князь Оболенский. Чтоб уж наверняка. А уж дальше там каждый за себя отбрехиваться будет.

На площади все закончилось очень быстро, особенно когда задействовали артиллерию. Как слабое эхо в конце декабря еще попытались восстать южане — восстание Черниговского полка продлился всего 4−5 дней и было, естественно, подавлено. Суд как таковой неинтересен. А уже весной, оправившись от смерти мужа, Елизавета Алексеевна уже как вдовствующая императрица движется домой в Петербург. Ей навстречу, зная, что остается всего два перегона до Петербурга, выезжает свекровь императрица Мария Федоровна со словами: «Я наконец выясню, что там произошло». И в одном перегоне (в одном!) до их встречи в Белеве Елизавета Алексеевна умирает с теми же симптомами, что и Александр Павлович за полгода в Таганроге. Такой вот конец прекрасной эпохи.

«СП»: — А вот легенда или нет, что с Каховским перед казнью отказались прощаться его товарищи, потому что он, штатский, стрелял в офицера?

— Каховский сам бывший офицер. Нет, нет, с ним прощались. И первым ему на шею бросился Рылеев… Тем более, что это Рылеев сам подбивал Каховского на цареубийство. Но убили Милорадовича, что в сложившейся ситуации им было выгоднее.

«СП»: — Как мы знаем, следствие по декабристам длилось около полугода и наказание не было чрезмерно суровым. Почему же все-таки казнили этих пятерых — Пестеля, Рылеева, Муравьева-Апостола, Бестужева-Рюмина, Каховского?

— Николай I реально понимал, что перед ним очередной гвардейский дворцовый заговор. Он просто решил положить этому конец. Жертвой подобных заговоров в свое время стали его отец, его дед, внучатая прабабка и т. д. Но дело не только в этом. То, что с переворотами и заговорами надо заканчивать — это было его жесткое убеждение. Как говорится, гвардейское столетие затянулось. И с переворотами при Николае было действительно покончено.

 

 

Признание

0
Сергей Романов

Я — русский оккупант. У меня профессия такая. Так сложилось исторически. Когда-то я оккупировал Сибирь. Теперь там добывают нефть, газ, алюминий и ещё много всего полезного. Теперь там города, в которых стоят многоэтажные дома, детские сады и больницы, в которых есть горячая вода. Теперь там нельзя продавать женщин за вязанку соболиных шкурок, как это было до русских.
Я оккупировал Прибалтику. Ее хутора я застроил заводами и электростанциями. Прибалтика делала высококлассную радиотехнику и автомобили, славилась духами и бальзамами. Меня попросили оттуда уйти. Теперь там добывают шпроты, а часть трудоспособного населения чистит унитазы в Европе
Я оккупировал Среднюю Азию. В голых степях я построил каналы, заводы, космодромы, больницы и стадионы. Там строили космические ракеты и самолёты, развивали промышленность, выращивали пшеницу и хлопок для всей страны. Меня попросили оттуда уйти. Теперь там добывают американские кредиты, выращивают коноплю и опийный мак, а половина трудоспособного населения уехала работать дворниками или на стройки бывших оккупантов.
Я оккупировал Украину. И там я тоже построил заводы и электростанции, мосты и фабрики, шахты и университеты. Мы вместе делали авиационные двигатели, корабли, танки и автомобили. Меня попросили оттуда уйти. Теперь там разрушают все, что осталось от оккупанта, и производят майданы в товарных количествах. А больше там нихера не производят, но уверены в том, что Европа их ждёт с распростёртыми объятиями.
И ещё знаете что? Меня достало извиняться за то, что я оккупант. Да, я оккупант. По праву рождения. Устройство автомата Калашникова я знаю лучше, чем устройство соски для молока. Я агрессор и кровожадный урод. Поэтому бойтесь меня. Я был, есть и буду русским оккупантом. Это я терпел зверства польских интервентов во времена смуты. Но чем закончилась их интервенция? Это я сжег Москву, чтобы не отдать ее Наполеону Бонапарту, но как закончил Бонапарт? Это я сидел в окопе у Волоколамска, понимая, что немцев удержать не получится, но где сегодня те немцы, где их проклятый Гитлер? Ко мне домой приходили все, кому не лень. Турки, англичане, поляки, немцы, французы. Земли хватило на всех — по 2,5 метра на каждого.
Поймите, мне не нужна ваша лицемерная свобода, ваша гнилая демократия. Мне чуждо все, что вы называете западными ценностями. У меня другие интересы! И вежливо предупреждаю в последний раз: не нарывайтесь! Я строю мир, я люблю мир, но воевать я умею лучше всех! С уважением, Русский Оккупант

Из народа…

0
Разыскивается украина ! Возраст 26 лет. В феврале 2014 года вышла из дома, пошла в ЕС и не вернулась. Была одета в вышиванку, жёлто — голубые кружевные труселя, на голове — кастрюля. Страдает суицидальными наклонностями, галлюцинациями, манией величия и отсутствием памяти. Склонна к клептомании и попрошайничеству. Кто найдёт: шлите её нах…подальше и никуда не звоните! Уставшие соседи.

‘Польский комплекс’ России и территория УЛБ

0

164417

Примечание: Данная статья, впервые опубликованная в 1974 году, стала классикой польской политической мысли и оказала заметное влияние на современное видение польской восточной политики. В разгар политического кризиса на Украине она была перепечатана ‘Газетой выборчей’ (номер от 4 декабря 2004 г.) .

____________________________________________________________

Мы боимся русских. Боимся русских не на поле брани, потому что сравнительно недавно мы одержали над ними серьезную победу. Еще живы среди нас люди, участвовавшие в варшавской битве 1920.

Мы боимся российского империализма — российских политических планов. Почему русские предпочитают иметь государства-сателлиты — такие, как Польша, Чехословакия или Венгрия — вместо доброжелательных, относительно нейтральных соседей? В рамках текущей ситуации нет ответа на этот вопрос. Если бы у Западной Германия была сегодня мощная армия, атомное оружие и там бы вынашивалась идея тотального ответа — тогда роль государств-сателлитов как оборонного вала России была бы понятна. Но, как мы знаем, современная Германия не имеет ничего общего с милитаризмом.

В своей книге, вышедшей в свет 10 лет назад на немецком языке, я позволил себе предположить, что немецкие танки уже никогда не появятся под Москвой. В истории повторяются определенные структуры и ситуационные схемы. Но, в большинстве случаев, история — каталог одних только премьер. История завораживает, потому что ‘то же самое’ никогда не бывает ‘тем же самым’ и практически идентичные ситуации приводят в разных ситуациях к совсем разным результатам.

Тем не менее, благодаря исторической обусловленности мы слишком много думаем о так называемом неуловимом, а слишком мало — о переменах. Особенно пожилые люди — такие, как автор этих строк — склонны повторять, что по сути дела ничего не изменилось. Россия — империалистическая держава, потому что всегда была таковой. Инстинкт неуловимого подшептывает нам, что и Германия на самом деле не изменилась, и, когда создастся конъюнктура, они вооружатся до зубов и ринутся на наши западные земли.

Политика на семьдесят, а, может, и восемьдесят процентов — это дискуссия на тему истории. Никто из нас не знает точно, о чем говорят члены политбюро во время тайных совещаний в Кремле. Никто из нас не знает, о чем в глубине души думает и что планирует Брежнев. Однако, мы знаем из истории, что думали и планировали его предшественники на протяжении последних двухсот лет. Посему мы делаем вывод о том, что Брежнев думает так же, как и его предшественники, потому что ‘по сути дела ничего не меняется’. Конечно, историческая обусловленность может в данной ситуации явно противоречить действительности — но в принципе история обладает большей силой убеждения, чем современность. История возвышается над современностью, как отец над своим малолетним сыном.

Мы смотрим на Россию из-под груза прошлого. Но есть ли этот груз прошлого у русских, когда они смотрят на Польшу? Эдгар Сноу (Edgar Snow) в своей книге под названием ‘Journey to the Beginning’ приводит длинный разговор тет-а-тет с Максимом Литвиновым в Москве. Разговор состоялся без свидетелей 6 октября 1944 г. Стоит, возможно, напомнить, что Литвинов был женат на англичанке, хорошо знал Запад и бегло говорил по-английски. В то время его карьера клонилась к закату, что он хорошо понимал. Когда Сноу спросил его о Польше — Литвинов ответил, что русские ни в коем случае не могут согласиться на возвращение ‘группы Бека’ (так Литвинов называл польское правительство в Лондоне).

Интересно, что Литвинов не оперировал какими-то идеологическими аргументами. Он не говорил о польских реакционерах, капиталистах и помещиках. Зато сказал, что польское правительство в Лондоне — а, особенно, Соснковский (Sosnkowski) — держится концепции исторического империализма и стремится к восстановлению польской империи XVI и XVII века. По мнению Литвинова, Бек (Beck) для достижения этой цели был готов вступить в союз с немцами, а лондонские поляки для этого готовы вступить в союз с американцами. Наши биологические силы были истощены гитлеровской оккупацией и подпольной борьбой — мы мечтали о кусочке польской крыши над головой, не об империи. Но для Литвинова мы были потенциальным соперником.

Лично я был поражен, читая рассказ Эдгара Сноу — мне казалось трагикомичным, что опытный политик мог в 1944 г. подозревать нас в империализме. Это то же самое, что нищего, умирающего от голода, со всей серьезностью предупреждать об опасностях, связанных со злоупотреблением еды и питья. И все же: еще раз прочитав высказывания Литвинова, я пришел к выводу, что в них нет ничего комического. Для русских польский империализм — вечно живая историческая тенденция. Незачем обращаться к слишком далеким временам, чтобы вспомнить свидетелей того, как поляки были в Киеве.

Когда Миколайчик сказал Сталину, что Львов никогда не входил в состав российской империи, Сталин ответил: ‘Львов не принадлежал России, а Варшава принадлежала’. И добавил: ‘Мы помним, что поляки когда-то были в Москве’. Многие из нас считают, что поляки излечились от империализма. Русские придерживаются противоположного мнения. Историческая обусловленность рождает у них опасения того, что, если бы поляки получили независимость, то вступили бы на имперский путь, с которым всегда себя идентифицировали.

Действительно ли мы распрощались с этой имперской тенденцией, а исторический ‘польский комплекс’ России безоснователен? Не думаю. Многие современные поляки мечтают не только о польских Львове и Вильно [1], но даже и польских Минске и Киеве. Многие считают идеалом независимую Польшу в федерации с Литвой, Украиной и Белоруссией. Иными словами, альтернативой российскому империализму может быть только польский империализм, и так было всегда.

В этой связи стоит, возможно, проанализировать определенный типично эмигрантский феномен. После публикации в ‘Культуре’ моей статьи Polska «Ostpolitik» я получил множество писем от поляков из многих стран, выражавших поддержку программе, изложенной в этой статье. Не было недостатка и в письмах от людей пера. Несколько из них заметили, что уже давно примирились с мыслью о потере Львова и Вильно, хотя не пишут на эту тему, чтобы не раздражать общественное мнение.

Создалась парадоксальная ситуация. Взгляды эмиграции эволюционируют — в то время как взгляды истеблишмента и руководимой им прессы не меняются уже 30 лет. Мало того — я готов доказать, что даже некоторые люди, принадлежащие к истеблишменту эмиграции, разделяют наши взгляды на Львов и Вильно, но никогда бы не обнародовали их, чтобы не восстановить против себя мнение. Чье мнение?

Есть две группы людей, отвергающих всякую аргументацию и дискуссию по этому вопросу. К первой группе принадлежат, прежде всего, люди родом из Восточной Малопольши [2] и Виленщины. Этим полякам привязанность к земле — пусть не земле отцов, но родной — не позволяет принять аргументы рассудка. Ко второй группе принадлежат люди, которые ради легализма сводят идею независимости к абсурдной концепции реставрации Второй Речи Посполитой [3]. Нет другой Польши, только Польша, основанная на досентябрьской конституции с президентом, сеймом и сенатом. Только возрожденная и независимая вторая Речь Посполитая могла бы посредством постановлений сейма, подписанных президентом, отказаться от Вильно или Львова.

Недостаток этой концепции заключается в следующем: если можно уверенно говорить о том, что если не наше, то следующие поколения дождутся независимости Польши, то так же уверенно следует говорить и о том, что досентябрьская конституция не будет действовать на территории Польши ни единого дня. Освобожденный народ изберет сейм, который примет новую конституцию, соответствующую новым политическим, социальным и экономическим условиям. У огромного большинства общества как в Стране, так и в эмиграции нет на эту тему ни малейших сомнений.

В результате, хотя никто не верит в присоединение Львова и Вильно к Польше — этот миф официально поддерживается ради легализма. Кроме того, повсеместно господствует убеждение в том, что поскольку основанное на легализме эмигрантское правительство не может проводить никакой реальной политики, то все равно, требовать Львова и Вильно или Минска и Киева.

Так вот, на самом деле не все равно. Будучи в эмиграции, мы не можем осуществлять территориальных изменений, но можем и должны установить определенные правила. На Западе возникает новая русская эмиграция. С этими людьми мы должны вступить в диалог и искать понимания. Этот диалог должен начаться с обсуждения национального вопроса.

Новые русские эмигранты настроены антисоветски. Однако, мы знаем, что российскими империалистами бывали люди очень далекие от коммунизма и даже от социализма. Поэтому критерием оценки политической позиции каждого нового эмигранта из России должно быть его отношение к национальному вопросу.

Разумеется, этот же критерий мы должны использовать по отношению к самим себе. Мы не можем считать, что каждая программа за ‘великую Россию’ — это империализм, в то время, как польская восточная программа — это вовсе не империализм, а благородная ‘ягеллонская идея’ [4]. Иными словами, мы можем требовать у русских отречения от империализма с тем условием, что сами раз и навсегда отречемся от нашего традиционно-исторического империализма во всех его формах и проявлениях.

‘Ягеллонская идея’ только для нас не имеет ничего общего с империализмом, однако, для литовцев, украинцев и белорусов она представляет собой чистейшую форму традиционного польского империализма. Речь Посполитая обоих народов окончилась полной полонизацией литовской шляхты, и самое горячее признание в любви к Литве (Отечество мое, Литва! Ты, как здоровье [5]) было написано по-польски. Поляк даже не может представить себе подобной ситуации. Можно ли представить Словацкого, пишущего исключительно по-русски? Русские пытались нас русифицировать, но не смогли отобрать у нас ни одного поэта или писателя. Наоборот, русифицирующее давление властей вызвало в XIX в. небывалый расцвет литературы и польского языка

Приятно сказать себе, что польская культура привлекательна — для многих гораздо привлекательнее русской культуры. Но, оценка этого же факта с литовской или украинской точки зрения означает, что поляки — более грозные ассимиляторы, чем русские. Для того, чтобы поляки могли полностью развернуть свои ассимиляторские крылья, нужна лишь соответствующая конъюнктура.

Русским в их коварной национальной политике выигрыш приносит козырь привлекательности польской культуры. В Вильнюсе выходит ежедневное издание на польском языке, туда приезжают театры из ПНР и т.д. и т.д. Целью этой операции являются живущие в Литве поляки, жаждущие родного слова. С русской точки зрения влияние польской культуры — даже в версии ПНР — тормозит процесс формирования чисто литовского национализма и подлинно литовской культуры. Разумеется, все, что тормозит процесс кристаллизации литовской национальной самобытности, приветствуется Москвой.

В Восточной Европе — если на этих землях когда-то воцарит не только мир, но и свобода — нет места никакому империализму: ни русскому, ни польскому. Мы не можем горланить, что русские должны отдать украинцам Киев, и требовать в то же время, чтобы Львов вернули Польше. Это та самая ‘двойная бухгалтерия’, которая в прошлом делала невозможным преодоление барьера исторического недоверия между Польшей и Россией. Русские подозревали, что мы антиимпериалисты только по отношению к русским — это значит, что мы желаем, чтобы место русского империализма занял польский.

Если территорию, включающую в себя Украину, Литву и Белоруссию обозначить для упрощения буквами УЛБ, то следует признать, что в прошлом — а, в какой-то степени, и сегодня — территория УЛБ была чем-то большим, чем ‘яблоком раздора’ между Польшей и Россией. Территория УЛБ детерминировала форму польско-российских отношений, обрекая нас или на империализм или на роль сателлита.

Безумием будет предполагать, что, признав проблемы УЛБ российским внутригосударственным делом Польша может исправить свои отношения с Россией. Соперничество между Польшей и Россией на этих территориях всегда преследовало цель установления господства, а не добрососедских польско-российских отношений. С российской точки зрения, включение территорий УЛБ в состав российской империи является необходимым условием, позволяющим свести статус Польши к сателлитскому. С точки зрения Москвы Польша должна быть сателлитом в той или иной форме. История учит русских, что подлинно независимая Польша будет всегда стремиться к Вильно и Киеву и стараться установить свое господство на территориях УЛБ. Если бы эти исторические стремления поляков увенчались успехом — то это было бы идентично ликвидации имперской позиции России в Европе. Иными словами, Польша не может быть подлинно независимой, если Россия сохраняет имперский статус в Европе.

Ситуация выглядит аналогичными образом и с польской точки зрения. Мы стремились к господству на территориях УЛБ — военным путем или выступая с федеративными планами — потому что история учит нас, что Россия, господствуя на этих территориях, становится непобедимым соперником. Из рук соперника-победителя нам нечего ожидать, кроме неволи. Я хотел бы подчеркнуть два пункта. Во-первых, невозможно обсуждать польско-российские отношения в отрыве от территорий УЛБ, поскольку польско-российские отношения всегда были функцией ситуации, которая царила на этих территориях в данный исторический период.

Если бы не было Гитлера, если бы не было Второй мировой войны, если бы немцы были мирно настроенными добрыми европейцами — Россия бы все равно угрожала польской независимости, потому что в 20-м году мы одержали победу под Варшавой, а не под Киевом. После смерти Сталина окончились бы чистки и ликвидация лучших офицеров советской армии, Россия вступила бы в гонку вооружений, которую Польша бы неизбежно проиграла. Раньше или позже военное преимущество России над Польшей было бы столь значительным, что Москва — при помощи Германии или самостоятельно — навязала бы нам свой протекторат.

О вероятности такого развития событий предупреждали в Польше многие политические писатели. Адольф Бохеньский (Adolf Bochenski), блестящий публицист, погибший под Анконой (Ancona [6]) в соответствии со своим тезисом ‘с этой войны не следует возвращаться’, в книге, изданной Ежи Гедройцем в самом начале эры ‘Новой Германии’ — когда еще никто в Европе не осознавал, кто такой Гитлер и каковы его планы — советовал договориться с Германией. Целью этой договоренности было бы оторвать Украину от России. Все дело всегда в Украине, Литве и Белоруссии, потому что ситуация на этих территориях детерминирует польско-российские отношения.

И второй пункт. Мне кажется, что если русские всегда недооценивали и продолжают недооценивать украинцев, то поляков они всегда переоценивали и продолжают переоценивать. Они видят нас только соперниками — активными или только потенциальными — однако, всегда соперниками. Хотя Хрущев и позволил вывезти Рацлавицкую панораму [7] из Львова, вместе с тем он категорически не рекомендовал показывать ее польской общественности. Потому что считал, что Рацлавицкая панорама будет напоминать полякам о вооруженном восстании против России. Известный эпизод с постановкой ‘Дзядов’ Мицкевича [8] прошел на том же фоне.

Разумеется, повторение ‘декабрьских событий’ [9], только в более крупном масштабе, кажется мне более вероятным, чем вооруженное восстание против России. В эмиграции нет ни одного политика, который бы призвал поляков в Стране к восстанию. Между тем, русские боятся не столько социальной революции в Польше, сколько национального восстания. При этом они уверены, что революция рабочих, целью которой является свержение партийного вождя и его режима, утратила бы в течение нескольких дней экономико-социальные черты, превратившись в общенародное восстание против России. Также мы должны помнить о том, что поляки, а не русские, пережили шок Варшавского восстания, шок оставленности Польши западными союзниками, шок оккупации страны советскими войсками. Мы проиграли войну тотально, потому что не уцелело ни кусочка независимой Речи Посполитой. Обрушилась наша традиционная концепция Польши как бастиона западной цивилизации. Нас предала наша собственная история, которой мы ставили алтари в литературе, в живописи, в музыке.

Мы сделали самое страшное открытие, какое может сделать народ, а именно, что История — это черновик ‘записок из мертвого дома’, а не живое прошлое, которое подтверждает настоящее. В таких условиях поляку трудно было не стать историческим ревизионистом. Неудивительно, что даже католические и антикоммунистические писатели, открещивающиеся даже от социализма, провозглашали на руинах ‘экзотических союзов’, что союз с Советским Союзом должен стать краеугольным камнем польской политики. Это было сознательным отказом от позиции соперника и согласие на положение вассала. При этом мы должны помнить, что этот травматический опыт часто бывал односторонним и касался только поляков, а не русских.

Не существует предмета, оптимистически называемого ‘всеобщей историей’. Нет не только всеобщей истории — нет истории даже европейской. Существуют лишь истории польская, российская, французская, немецкая и т.д. Битва под Веной с королем Собесским на первом плане мало припоминает битву под Веной в изложении немецкой истории.

История — остановленная на лету политика [см. также статью Москва слезам не верит, «Rzeczpospolita» — прим. пер.]. Поэтому политический писатель должен уметь смотреть на историю с высоты птичьего полета. В интересующем нас предмете политик должен уметь посмотреть на ход событий глазами как поляка, так и русского. Ибо политика — это продолжение истории, и нельзя понять российской истории, не понимая того, как историю воспринимают русские. Польский народ всегда играл серьезную роль в российской истории и нам необходимо внимательно изучить перспективы, исходя из которых русские нас оценивают.

Ситуация в заключительный период второй мировой войны напоминает ситуацию после битвы при Йене. Наполеон господствовал во всей Европе, не подчинив себе всего два государства: Россию и Англию. Наполеон был в Москве — Гитлер был в ее предместьях. В обоих случаях главными союзниками русских были климат и пространство. На людей из западной и центральной Европы российские просторы оказывают почти неописуемое впечатление. Во Франции или Германии сто километров — это огромное расстояние, в России сто километров — это ничто.

В дневниках одного немецкого офицера я нашел определение России как страны без горизонта. За горизонтом, когда доходишь до него, новые поля, холмы и реки, и так без конца, неделя за неделей, месяц за месяцем. Немецкий офицер пишет, что даже летом, после многих недель марша это бесконечное российское пространство и у самого крепкого человека вызывает в конце концов чувство бессилия. Русские понесли огромные потери. Но история их не предала — то есть современность подтвердила прошлое. Армии Гитлера, так же, как армии Наполеона, измученные российским климатом и пространством, были побиты и изгнаны далеко за границы российской империи.

Технологический переворот — авиация и танки — вырвал из рук поляков традиционное оружие, кавалерию. У нас, несомненно, была лучшая кавалерия в Европе, но в нашем случае современность не подтвердила историю. Наоборот, традиция оказалась беззубой старушкой перед лицом моторизованных танковых колонн, которые повалили нас в течение 17 дней. Все, написанное выше, призвано проиллюстрировать тот факт, что история не предала Россию, а, наоборот, подтвердила традиционные российские убеждения.

В результате русские — в отличие от поляков — считают, что со времен битвы под Йеной ничего не изменилось. В России другая система, но, как и раньше, она остается имперской и непобедимой. Наш польский мир лишился дна — как фигурально сказали бы по-английски. Но российскому миру революция не выбила дно, потому что Россия была и остается исторически идентичной, то есть империалистической и захватнической.

Возьмем еще один пример. Революция и поражение, испытанные оттоманской империей в результате первой мировой войны, лишили Турцию ее исторической идентичности. Турция перестала быть империей. Это привело к тому, что сегодняшние турки думают совсем иначе, нежели их деды и прадеды всего несколько десятилетий назад. А октябрьская революция не лишила Россию ее империи и ни на йоту не изменила российскую историческую диспозицию.

Сталин после Второй мировой войны вел себя как царь и самодержец всея Руси — символ и олицетворение имперской русской идеи. Мы все об этом знаем, но немногие из нас осознают, что этот российский исторический консерватизм охватывает собой также Польшу и поляков. Литвинов говорил о воссоздании польской империи XVI и XVII веков, что нам кажется комичным, но для Литвинова — в отличие от нас — двадцатый век был продолжением XVI и XVII века с той же традиционной проблематикой, не исключая проблематики польской. Так же, как и цари, Сталин, Литвинов и Брежнев считали и считают, что на территориях Украины. Литвы и Белоруссии могут господствовать или поляки или русские. Нет исторического третьего решения — существует лишь выбор между польским и русским империализмом.

Русские нас переоценивают, потому что смотрят на нас с русской исторической перспективы. Поляки же — хотя у них историческое прошлое вызывает гордость, а еще чаще сентиментальность — считают в то же время, что эта имперская слава не имеет ничего общего с сегодняшней реальностью.

Мы ведем себя как шляхтич, потерявший свое имение. Слабая экономика, превратности судьбы, а, прежде всего, дурной сосед — из-за всего этого мы потеряли свое ‘имение’, принадлежавшее нам по праву божественному и человеческому. Однако, нас радует то, что ‘историческая справедливость’ наказала украинцев, литовцев и белорусов, потому что они променяли хороших польских господ на плохих господ советских.

В течение 300 лет мы доминировали на Востоке. Если принять за переломный момент в польско-российских отношениях мир Гжимултовского (1 мая 1686 г. [10]), то следует принять, что последние 300 лет на Востоке доминирует Россия. Эта ‘альтернативность’ — или мы или они — сделала невозможной нормализацию отношений между Польшей и Россией. Эта ‘альтернативность’ ведет к тому, что поляки, так же как и русские, не верят в третье решение и, поскольку tertium non datur, мы принимаем роль сателлита как мрачное, но актуальное положение вещей.

В системе ‘или мы или они’ на этот раз они взяли верх. Однако, между поляками и русскими есть одно отличие. Преимущество русских подтвердила История. А нашу борьбу, наши восстания, даже победы История обратила в прах. Мы держимся системы ‘или мы или они’, потому что не знаем и не имеем другой системы. Но большинство поляков не верит уже в эту систему, не верит, что мы когда-нибудь сможем одолеть Россию. Дитя этого неверия — ментальность сателлита и сервилизм.

Я тоже не верю в систему ‘мы или они’ — не верю, что мы когда-нибудь сможем погнать русских от Пшемысля до Смоленска. Я также считаю, что система, о которой идет речь, хотя она глубоко укоренена исторически, сегодня представляет собой анахронизм, варварский анахронизм. Украинцы, литовцы и белорусы в двадцатом веке уже не могут быть пешками в исторической польско-российской игре. Я желал показать, что система ‘мы или они’, хотя и черпает свою силу в многовековой традиции, по сути дела является отравленным источником. Мы должны искать контактов и понимания с тем русскими, которые готовы признать полное право на самоопределение украинцев, литовцев и белорусов и, что столь же важно, должны сами отказаться раз и навсегда от Вильно, Львова и какой-либо политики или планов, которые бы вели к установлению при благоприятной конъюнктуре нашего превосходства на Востоке за счет вышеперечисленных народов.

Как поляки, так и русские должны понять, что только неимпериалистическая Россия и неимпериалистическая Польша имели бы шансы на установление и упорядочение своих взаимоотношений. Мы должны понять, что плох любой империализм: как русский, так и польский, как реализованный, так и потенциальный, ожидающий подходящей конъюнктуры.

За украинцами, литовцами и белорусами должно быть в будущем признано право на самоопределение, потому что этого требует интерес польско-российских отношений. Только этим путем можно отправить в могилу катастрофическую систему ‘мы или они’ — систему, которая сегодня предлагает России союз с сателлитом-Польшей, но в то же время, создает ситуацию, при которой если бы завтра началась русско-китайская война, огромное большинство поляков желало бы победы китайцам. По причинам, проанализированным выше, так называемый национальный вопрос является принципиальной проблемой не только российской, но и российско-польской. Только радикальное решение этой проблемы способно преобразить польско-российские отношения.

Похоже, растет процент русских, осознающих эту проблему. Я желаю еще раз подчеркнуть со всей убежденностью, что ментальность ‘мы или они’ должна перестать быть присущей не только русским, но и полякам. Это двусторонний процесс. Поляки, терпеливо ожидающие момента мести и реставрации ‘форпоста’, интенсивно подпитывают российский империализм.

В начале этой статьи я упомянул М. Литвинова, для которого историческая система ‘мы или они’ была в 1944 г. такой же живой и актуальной, как и на протяжении прошедших 300 лет. Литвинов считал, что нужно довести до конца дело, начатое Андрусовским перемирием (3 января 1667 г.), когда Польша отдала Москве Смоленск, Черниговскую и Северскую землю, Себеж и Киев. Ровно через тридцать лет после разговора Эдгара Сноу с Максимом Литвиновым внук Литвинова Павел вошел в контакт с парижской ‘Культурой’ и приблизился к нашей точке зрения.

Наконец, последний пункт этих размышлений. Поляки сегодня неприязненно относятся к громким словам, лозунгам, всякого типа романтической фразеологии. Однако, я не могу отделаться от впечатления, что в своем антиромантизме поляки выплескивают вместе с водой ребенка. Политика народа в неволе должна объединять людей разных убеждений, и поэтому должна опираться на моральный идеал, который бы очищал программу нашей независимости и придавал ему этическое измерение. Этого морального, наднационального измерения не хватает всем современным программам независимости.

Нельзя увлечь человека идеей экономического роста или лозунгом ‘цветной телевизор в каждом доме и автомобиль перед каждым домом’. Хотя все хотят иметь автомобиль, никто не готов умирать за автомобили и цветное телевидение. Во Вьетнаме, на Кипре, на Ближнем Востоке, в Северной Ирландии, в Анголе и в Мозамбике люди умирают за идеи, которые часто ошибочны, но являются предметом глубокой веры.

Живущие сегодня поляки — как в Стране, так и за границей не верят глубоко ни во что — буквально ни во что.

Безыдейные люди (‘смерть фраерам’) совершенно безоружны перед лицом насилия и являются классическим материалом для массового производства рабов. Читая ‘Архипелаг ГУЛАГ’, волей-неволей приходишь к выводу о том, что этих гигантских многомиллионных лагерей не существовало бы без сотрудничества лагерников. Философия ‘смерть фраерам’, которой придерживается огромное большинство лагерников, в комбинации с насилием советских властей делают из Архипелага ГУЛАГ процветающий бизнес.

Разумеется, самые большие фраера — это те, кто возвещает ‘смерть фраерам’, и Архипелаг ГУЛАГ представляет собой монументальное подтверждение этого тезиса. Идея самоопределения и свободы братских народов, отделяющих нас от России, одновременно с отказом от каких-либо империалистических планов, к которым следует отнести и надежду на договоренность с Москвой над головами и за счет этих народов — такая программа могла бы вернуть польской политике независимости высокий моральный мотив, которого ей сегодня недостает.

Что мы можем противопоставить Архипелагу ГУЛАГ — если признать его символом системы? У нас нет Солженицыных, но есть Ивашкевичи [11], апостолы лицензированного успеха. В эмиграции мы имеем ожесточенный антикоммунизм, который не производит ничего, кроме звериной ненависти к России. Этому коммунизму не хватает морального измерения, поскольку он слит воедино с национальным эгоизмом и даже узким национализмом. ‘ГУЛАГ’ интересует нас только постольку, поскольку в этой пирамиде замученных тел и душ можно увидеть предвестие распада России, что, в свою очередь, позволило бы нам вернуть Польше Вильно, Львов, а, может, и что-то еще. Мы должны вернуться к Мицкевичу. Он лучше и ближе к истине, чем мы, понимал слово ‘свобода’ и моральное измерение этого слова.

 

* журнал ‘Культура’ был основан в 1947 г. и издавался до смерти своего бессменного главного редактора Е. Гедройца осенью 2000 г.

____________________________________________________________

Примечания переводчика:

[1] Вильно — польское название г. Вильнюса. В данном тексте употребляется, когда речь идет о нем как о польском городе.

[2] Восточная Малопольша — принятое в межвоенный период название юго-восточных регионов Польши, современных западных областей Украины.

[3] Вторая Речь Посполитая — неофициальное название Польши в межвоенный период.

[4] ‘Ягеллонская идея’ — концепция восточной политики Польши, основанная на идее федерации Польши и регионов, находящихся в ареале ‘польского культурного влияния’, т. е., Литвы, Белоруссии и Украины. Является противоположностью ‘пястовской идее’, предполагавшей формирование национального польского государства с минимальной долей национальных меньшинств.

[5] А. Мицкевич. ‘Пан Тадеуш или Последний наезд на Литве’. Пер. с польск. М. Павловой. Москва, 1954. С. 9.

[6] Анкона — город в Италии, взятый Вторым польским корпусом в ходе наступления союзников 1944 г.

[7] Рацлавицкая панорама — живописное произведение, созданное рядом польских художников в 1893-94 гг. по заказу городских властей Львова. Изображает победу польских войск под предводительством Т. Костюшко над российскими в 1794 г. под Рацлавицами [http://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/5/59/Kosciuszko_pod_Raclawicami-1.jpg ]

[8] Эпизод с постановкой ‘Дзядов’ — В 1967 г. в Варшаве был поставлен спектакль К. Деймка ‘Дзяды’ по А. Мицкевичу, получивший высокую оценку критиков (в том числе, советских). Однако, в следующем году он был снят с репертуара в связи с наличием в нем сцен, которые могли быть истолкованы как антирусские.

[9] ‘Декабрьские события’ — Акции протеста польских рабочих, прошедшие в декабре 1970 г. вслед за объявлением о значительном повышении цен.

[10] Известный в российской историографии (датирующей его 6 мая 1686 г.) как ‘Вечный мир’.

[10] Ивашкевич (Jaroslaw Iwaszkiewicz) — польский писатель (1894-1980), многолетний председатель Союза польских литераторов.

Обманчивый дым грузинской демократии и меньшевики Тифлиса

0

Очерк первый

СТАНИСЛАВ ТАРАСОВ17 сентября 2017, 18:08 — REGNUM

Осень в Грузии всегда бывает теплой. Это время сбора урожая и изготовления вина, пора свадеб. На открытом воздухе организуются концерты, на которых играют национальную музыку и танцуют народные танцы. Но в каждой части Грузии осень имеет разную картинку. Считают, что особенно красочной она бывает в Батуми, у берега Черного моря. Синий дальний горизонт сливается с легко пожелтевшей листвой, создавая иллюзию неземного пейзажа. «Магнолии цветут. Белые цветы величиной с тарелку. Бананы. Пальмы! Клянусь, сам видел: пальма из земли растет, — напишет Михаил Булгаков в своих «Записках на манжетах». — И море непрерывно поет у гранитной глыбы. Солнце в море погружается. Краса морская. Высота поднебесная. Скала отвесная, а при ней ползучие растения. Чаква. Цихидзири. Зеленый мыс».

Булгаков, который в конце 1919 года служил врачом в армии Деникина, оказался в Батуми в 1921 году только потому, что мечтал выбраться оттуда в Константинополь, а потом в Париж. Тогда о меньшевистской Грузии в большевистских и белогвардейских СМИ писали немало и разное. Отмечали ее необычные региональные геополитические амбиции и претензии, проблемы во взаимоотношениях с соседними Азербайджаном и Арменией, о подавлении этнических меньшинств и многом другом. И все это было правдой. На Западе же друзья Грузии, лидеры Второго Интернационала, подавали этот край чуть ли не как «единственно верное социал-демократического государство», противопоставляя ее, особенно после советизации Азербайджана в апреле 1920 года, «авторитарной большевистской» советской России. Всемирно известная феминистка Этель Аннакин называла Грузию страной с «самым превосходным социализмом в Европе».

При этом лидеры московских большевиков с удивлением обнаружили, что стоявшим во власти в Тифлисе грузинским меньшевикам удалось в рядах Второго Интернационала приватизировать весь накопленный в дореволюционный период политический багаж российской социал-демократии. Дело было в том, что пришедшие к власти в Грузии в 1918 году Жордания, Чхенкели, Церетели, Чхеидзе и другие были очень известными и влиятельными людьми в политике России начала ХХ века. Ной Жордания являлся главой фракции социал-демократов в I Государственной думе; Ираклий Церетели возглавлял фракцию меньшевиков II Государственной думы, был министром почт и телеграфа Временного Правительства; Николай Чхеидзе являлся одним из виднейших депутатов Думы III и IV созывов, фактически спикером меньшевистской фракции, после Февральского переворота, при Керенском, он стал председателем Петербургского совета, а затем и Центрального Исполнительного Комитета; Акакий Чхенкели — один из руководителей сначала социал-демократов, а потом и меньшевиков, член Государственной думы, представитель Временного правительства в Закавказье.

Вот что напишет Лев Троцкий: «Мы знали этих господ раньше, и притом не как владык независимой демократической Грузии, о которой они сами никогда и не помышляли, а как русских политиков Петербурга и Москвы… В качестве идеологов буржуазной республики Церетели — Чхеидзе, как и все их единомышленники, непримиримо отстаивали единство и неделимость Республики в пределах старой царской империи. Притязания Финляндии на расширение ее автономии, домогательства украинской национальной демократии в области самоуправления встречали со стороны Церетели — Чхеидзе беспощадный отпор. Чхенкели громил на Съезде Советов сепаратистские тенденции некоторых окраин, хотя в ту пору даже Финляндия не требовала полной самостоятельности. Для подавления этих автономистских тенденций Церетели — Чхеидзе готовили вооруженную силу. Они применили бы ее, если бы история оставила им для этого необходимое время». Но в ментальности грузинских политиков того времени произошло то, что хорошо нам знакомо по недавним постперестроечным временам.

Антон Деникин в «Очерках русской смуты» писал, что в годы революции и гражданской войны его поразили «неожиданно глубокие антирусские настроения грузинской интеллигенции». Уже тогда меньшевистское правительство Грузии немедленно начало налаживать отношения именно с европейскими геополитическими противниками России, австро-германским блоком, и заключило Потийское соглашение с кайзеровской Германией, которая уже оккупировала всю Украину, Прибалтику. В то же время в отношении Грузии существовал и русский обывательский взгляд, который описал Булгаков: «Почему именно в Тифлис… говорили, что: 1) в Тифлисе открыты все магазины; 2) есть вино; 3) очень жарко и дешевы фрукты; 4) много газет и т.д. и т.д. Я решил ехать. И, прежде всего, уложился. Взял свое имущество, одеяло, немного белья, керосинку». Добавляя: «Тифлис нужен, в основном, чтобы добраться из него до Батуми. А там — рукой подать и до Константинополя…». Оказался в начале осени 1920 года в Батуми и Осип Мандельштам. Ему удалось перебраться туда из врангелевского Крыма.

«Август 20-го года. Лавки и конторы закрыты. Праздничная тишина. На беленьких колониальных домиках выкинуты красные флажки, — напишет он потом. — В порту десятка два зевак затерты администрацией и полицейскими. На рейде покачивается гигант «Лойд Триестино» из Константинополя. Сегодня лавочникам и воскресным буржуа приспичило посмотреть на самого Каутского. И вот катерок бежит обратно: и по деревянному мостику засеменили улыбающиеся вожди «настоящего европейского социализма». Цилиндры. Очаровательные модельные платья ‑ и много, много влажных, дрожащих красных роз. Одного из делегатов неосведомленная береговая толпа принимает за Каутского, но выясняется ошибка и глубокое разочарованье: Каутский очень жалеет, шлет привет — приехать не может. Тут же передается другая версия: чересчур откровенный флирт грузинских правителей с Антантой оскорбил немецкие чувства Каутского. Все-таки Германия зализывала свежие раны… Зато приехал Вандервельде. Они уже стояли на балконе профсоюзного «Дворца труда». Вандервельде говорил. Я никогда не забуду этой речи. Это был настоящий образец официального, напыщенного и пустого, комического в своей основе, красноречия. Мне вспомнился Флобер, мадам Бовари и департаментский праздник земледелия, классическое красноречие префектуры, запечатленное Флобером в этих провинциальных речах с завыванием, театральными повышениями и понижениями голоса, влюбленный, влюбленный в свою декламацию буржуа — а все как один человек чувствовали, что перед ними буржуа — говорил: я счастлив вступить на землю истинной социалистической республики. Меня трогают (широкий жест) эти флаги, эти закрытые магазины, небывалое зрелище по случаю приезда социалистической делегации. Вы цивилизовали этот уголок Азии (как характерно сказалось здесь поверхностное невежество французского буржуа и презрение к старой, вековой культуре). Вы превратили его в остров будущего. Взоры всего мира обращены на ваш единственный в мире социалистический опыт».

Таких именитых гостей Грузия ранее не видывала. Британский разведчик Дж. Беннет, возглавлявший тогда отдел политической разведки британского Генерального штаба в Турции, пишет, что среди прочих заданий ему «было поручено курировать миссию Второго социалистического интернационала, спешным образом направленную союзниками в Тифлис с целью морально поддержать правительство Грузии». Кстати, отметим, что без «курирования» со стороны Британии попасть в Грузию было затруднительно. «Союзники установили очень суровые ограничения на проезд через Босфор в свободную Европу, — пишет Беннет. — Британский флот полностью контролировал Черное море, включая российские порты Одессу и Новороссийск». Гостей в Грузии умеют встречать хлебосольно и с музыкой. Тем более, что инициатором миссии Второго интернационала в Тифлис являлся председатель правительства этой страны Ной Жордания — политик, хорошо лично известный как в европейских социалистических кругах, так и среди российских большевиков и меньшевиков. Да и в Москве он еще сохранял доверие среди некоторых большевиков, с которыми когда-то бывал в ссылке.

Очерк второй. К чему приводит империализм «малой нации»

Станислав Тарасов18 сентября 2017, 10:59 — REGNUM

Делегация II Интернационала, прибывшая в Грузию в августе — сентябре 1920 года, которую возглавлял Рамсей Макдональд, один из основателей и лидеров Лейбористской партии Великобритании, почему-то не оставила после себя «письменных следов». Они ничего не видели, кроме того, как писал Каутский, что «можно видеть из вагона поезда Батум — Тифлис». К этому присоединилось еще незнание грузинского и русского языков… Грузинские меньшевики оказали группам гостей горячий прием. Им показали Казбек и, как писали тифлисские газеты, «усердно дурманили головы кахетинским вином». Заезжие политики были растроганы. «Помните, вы наши надежды, ибо Грузия — единственная страна, во главе которой стоят социалисты. Ваша гибель будет нашей гибелью; ваша победа — наша победа!» — восклицал, обращаясь к грузинским меньшевикам, Камиль Гюисманс, один из руководителей Бельгийской рабочей и социалистической партии, который вел личную переписку с Лениным. Жаль, но почти вся его переписка с Кремлем оказалась утерянной, как и большая часть архива II Интернационала, который хранился в подземелье под зданием городской ратуши в Антверпене. Она была разрушена и затоплена во время бомбардировки в 1943 году.

Один из основателей французской социалистической партии Пьер Ренодель выражался еще более определенно: «Грузия должна стать во главе народностей Закавказья и освободить их от тех, кто уничтожает всякую свободу». И эти слова были сказаны не под влиянием кахетинского. Грузии давали понять, какой ее хотели бы видеть европейские социалисты, однако какой она не стала. Как пишет известный американский ученый-историк Фируз Каземзаде, «европейские социалисты не могли понять феномен грузинского меньшевизма, ведь речь шла о стране, где была слабая промышленность и незначительный пролетариат, где не было национальной буржуазии, а функции среднего класса выполняли армяне, которых ненавидели за их богатство и фактическую монополизацию всей коммерческой деятельности, где классовая борьба быстро выродилась в национализм», который «открыто противопоставил себя интернациональной российской социал-демократии как в большевистском, так и в меньшевистском обрамлении». Эпидемия национализма в Грузии распространялась с огромной скоростью. Парламент страны утвердил грузинский язык единственным государственным. Армянские и азербайджанские политики в Грузии были лишены официальной возможности понимать своих грузинских коллег, ведь единственный язык, общий для всех, русский, — объявили вне закона. Один английский корреспондент писал:

«Свободное и независимое социал-демократическое государство Грузия навсегда останется в моей памяти как классический пример империалистической «малой нации».

В то же время правящие партии Грузии и Армении являлись членами II Интернационала. В феврале 1919 года в Берне они внесли проблему территориального спора на одну из его конференций, которая постановила, что ко всем спорным территориям в Закавказье «следует строго применять принцип самоопределения». Был создан специальный Исполком II Интернационала, в состав которого, кстати, вошел и Макдональд. Он принял решение о проведении плебисцита в спорных районах, но ничего не вышло. Рассказывает Рафаил Абрамович, представитель меньшевистского крыла, который осенью 1920 года выехал за границу в Германию для организации там постоянного представительства РСДРП:

«После окончания Первой мировой войны был восстановлен II Интернационал, секретарь которого Гюисманс с чрезвычайно большой энергией работал над восстановлением старых связей. В результате уже в феврале 1919 года в Берне состоялась после ряда личных встреч первая настоящая конференция II Интернационала. За этим последовала конференция в Амстердаме 26—29 апреля 1919 года, Люцернское совещание 1—10 августа 1919 года, Лондонское заседание Исполкома в апреле 1920 года, а затем Женевский съезд 31 июля — 4 августа 1920 года. Отношение к Интернационалу и его восстановлению усиленно дебатировалось в самой России, где авансцена была занята основанным в 1919 году Коминтерном. По мере того как Коминтерн из небольшой комиссии по иностранным делам при ВКП (б) стал обрастать подлинными пролетарскими организациями и партиями других стран, в частности Германской Независимой партии, превращаясь в мировой орган социальной революции, в рядах российских социалистов и особенно меньшевиков стало усиливаться отталкивание от II Интернационала, основные партии которого так жестоко скомпрометировали себя в начале войны и во время ее поддержкой империалистических планов своих правительств или недостаточной борьбой против них. Начались контакты между большевиками и партиями II Интернационала, которые стали склоняться к поддержке российского большевизма и наведению мостов с грузинскими меньшевиками как единственной опорой социал-демократии в Закавказье».

Именно для этого в Грузии и появилась делегация II Интернационала.

Жордания — Ленин — Сталин

Жордания стал маневрировать. В Советской России он решил сделать ставку на меньшевиков, которые еще находились в ближайшем окружении Владимира Ленина и поддерживали с ним связи. Тем более что в апреле 1920 года были опубликованы знаменитые «Апрельские тезисы» лидера российского меньшевизма Юлия Мартова, в которых предлагалось «всем марксистским социалистическим партиям идти по пути объединенной деятельности». К тому времени произошла советизация Азербайджана, и Мартов, как выясняется, будучи информированным о политических настроениях в отношении Грузии, которые не скрывали возглавляемые Сталиным «кавказцы» в партии, стал предпринимать усилия по выстраиванию параллельного «канала связи» между Лениным и Жорданией. Как пишет Роберт Такер, Ленин настойчиво рекомендовал «кавказцам» искать «блока с Жорданией или ему подобными грузинскими меньшевикам». За этой комбинацией скрывалась определенная интрига.

Дело в том, что между Мартовым и Жорданией были установлены доверительные личные отношения. Еще в конце мая — начале июня 1918 года Мартов предупредил Жорданию о готовящимся в Тифлисе большевистском перевороте. Тогда в Грузии стал распространяться так называемый «манифест Плеханова», в котором осуждался захват большевиками власти в центре страны и содержался призыв «к совместному отпору курсу Ленина». При этом Мартов убедил Жорданию в том, что «удар по грузинской меньшевистской организации готовит Сталин». Мартов даже запросил из Тифлиса «компромат» на Сталина. Вскоре была подготовлена статья о кавказском прошлом большевистского наркома по делам национальностей, опубликованная 19 апреля 1918 года в меньшевистской газете «Новая жизнь». В ней утверждалось, что Сталин, состоявший на партийном учете в бакинской организации РСДРП, в 1905 году был исключен из партии.

Сталин «для защиты своей чести и достоинства» обратился за помощью к революционному трибуналу. Отчеты о заседаниях трибунала, которые вел Крыленко, печатались в апреле 1918 года почти во всех большевистских изданиях и в Питере, и в Москве. В качестве свидетелей по делу Мартов требовал пригласить известных грузинских меньшевиков Церетели, Гегечкори, но в первую очередь Жорданию. Они, конечно, не приехали. Но в результате поход большевиков на Тифлис был сорван, после чего Жордания от имени Грузинского национального совета начал секретные переговоры с представителями германского командования. Закавказский сейм был развален. Потом в эмиграции Жордания напишет в воспоминаниях, что между ним как признанным лидером грузинских социал-демократов и Сталиным существовали реальные, а не выдуманные разногласия и противоречия. По мере развития событий в Закавказье в 1918—1920-х годах корни конфликта приобретали более серьезную фундаментальную основу, нежели по части личного соперничества.

Как глава Наркомнаца и знаток кавказских проблем, Сталин видел, что национализм, которым было окрашено мышление и действия социал-демократов в Грузии, оказывается сильнее марксистских идей в их ортодоксальной интерпретации. Сталин стал готовить переворот в Грузии. Он должен был осуществляться по следующему сценарию. Внутри грузинской социал-демократии ставка делалась на группу меньшевика Церетели, члена ЦК РСДРП, которая выступала за подписание соглашения с Советской Россией для организации борьбы с турками и немцами. Он тогда заявлял, что «революция в России одна, но нужно, чтобы ее не раздавила ноша разделения на непримиримые лагеря». В январе 1920 года наркоминдел РСФСР Георгий Чичерин предложил Грузии и Азербайджану создать альянс против Деникина. Жордания так комментировал ситуацию:

«Вам известно, что Советская Россия предложила нам военный союз. Мы решительно отказались. Очевидно, вы знаете наш ответ. Что означает такой союз? Он означает, что мы должны были бы обострить наши отношения с Европой, так же как и они, и обратить наши взоры на Восток — вот вопрос, поставленный перед нами, и здесь колебание невозможно… Как видите, здесь пути Грузии и России расходятся. Наша дорога ведет к Европе, дорога России — к Азии. Я знаю, наши враги скажут, что мы на стороне империалистов. Поэтому я должен здесь решительно заявить; я предпочел бы империалистов Запада фанатикам Востока!»

В то же время спустя какой-то месяц Жордания через Мартова вышел на Ленина и предложил ему договор Грузии с РСФСР, по которому стороны признавали друг друга и заявляли об установлении дипломатических отношений. Желание Жордания усилилось после того, как в Грузии было подавлено готовившееся большевистское восстание. Однако когда азербайджанское правительство сообщило Тифлису о приближении Красной армии к Баку, тот не отреагировал. По договору 1919 года, срок действия которого истекал в 1922 году, Грузия была обязана оказать помощь Азербайджану. В речи, произнесенной 30 апреля 1920 года после советизации Азербайджана, Жордания заявил: «Грузинское правительство было готово помочь Азербайджану в случае, если его собственный народ встал бы на борьбу за свою независимость». Однако, по его словам, «стало очевидно, что большевистские войска прошли сотню километров и не встретили сопротивления, поэтому Грузия решила не вмешиваться».

Интрига Тифлиса

7 мая 1920 года произошло нечто неожиданное. В Москве был заключен мирный договор между РСФСР и Грузинской демократической республикой. По его условиям Советская Россия признавала независимость Грузии и обещала не вмешиваться в ее внутренние дела, а Грузия секретной статьей гарантировала легализацию коммунистической партии. Стороны обменялись дипломатическими представителями (советским полпредом в Грузии стал Сергей Киров). Буквально через несколько дней после подписания советско-грузинского договора Лондон согласился принять советскую торговую делегацию во главе с Леонидом Красиным. «Он приехал в качестве представителя российских кооперативов, — пишет американский историк Ричард Пайпс. — Однако с самого начала его миссия рассматривалась как дипломатическая, вплоть до того, что англичане разрешили ему связываться с Москвой шифром и отправлять и получать почту с дипломатической печатью». Потом состоящая во II Интернационале британская Лейбористская партия решила направить в Советскую Россию миссию для сбора фактов «о жизни и деятельности». Любопытно, что об этом Жордания известил Ленина, после чего последовало специальное распоряжение ЦК, чтобы советская печать не особенно «наезжала» на английских «социал-предателей».

Помимо того, меньшевистская Грузия заявила, что может взять на себя обязательства лоббировать интересы Москвы через европейских социалистов во II Интернационале. Но вскоре сторонники «жесткой линии» в политбюро ЦК Российской коммунистической партии одержали победу, приняв решение о закрытии легальной меньшевистской печати. ВЧК получила поручение «разработать план расселения меньшевистских политических вождей для их политического обезвреживания». Затем разгрому подвергся Союз печатников, в котором позиции меньшевиков были традиционно сильны. Летом 1920 года в Германию выехали, точнее, были высланы лидеры российских меньшевиков Мартов и Абрамович. По некоторым сведениям, Карл Каутский встречался с ними в Европе и понял, что «дворцового переворота» в Москве ждать уже не приходится. А что готовилось? Мартов разыгрывал сложную многоходовую политическую комбинацию. Меньшевики считали, что в «большевистской троице», Ленин — Троцкий — Сталин, именно последний является «слабым звеном», после устранения которого можно было бы не свергать большевистский режим, а вступить с некоторыми его представителями в политическую коалицию. На это рассчитывал в Грузии и Жордания.

20 августа 1920 года Киров сообщал Ленину из Тифлиса: «Как и следовало ожидать, пункт нашего договора, предусматривающий легальное существование коммунистической партии, оказался не по зубам здешним меньшевикам. Организованные в высшей степени прочно грузинские меньшевики, освободив заключенных коммунистов и дав возможность остальным объявиться, немедленно предприняли широкие репрессии в отношении партии коммунистов. Пользуясь самыми невероятными, фантастическими предлогами, грузинские меньшевики провели аресты и ликвидацию партии коммунистов, и в настоящее время партия переживает чрезвычайно тяжелый момент: газеты закрыты, ряд организаций ликвидирован совершенно, многие товарищи в тюрьмах, много выслано из Грузии. Я об этом неоднократно сообщал Чичерину, но, очевидно, из наших переговоров с армянской делегацией в Москве пока ничего не выходит. Тем не менее вопрос как-нибудь разрешить надо».

Отрыжка от кахетинского

Рамсей Макдональд провел конфиденциальные разговоры с лидерами Грузии, выпил немало кахетинского вина, полюбовался Казбеком и уехал, пообещав Тифлису ждать дальнейшего хода событий. В октябре 1920 года были получены сообщения о том, что в специальную поездку на Кавказ отправился Сталин. В этой связи полномочный представитель Грузии при большевистском правительстве Махарадзе телеграфировал министру иностранных дел Гегечкори: «Я получил заверения от представителей Центральной Советской власти и представителя Кемаль-паши в Москве, что против Грузии никаких агрессивных действий не предполагается. Мое впечатление, что Центральная Советская власть искренно против наступления на Грузию, но некоторые провокаторские группы, работавшие около нашей республики, могут втянуть нас в кровавую распрю. Поэтому надо быть ко всему готовым. Ваши подготовительные меры в этом направлении вполне уместны. Я вам сообщил, что в Азербайджан выехал со специальными полномочиями Сталин. Я много говорил с ним перед отъездом, и он уверял в лояльности по отношению к нашей республике, но позиция его осталась все же неясною, и боюсь, что некоторые группы могут повлиять на него». Сам Тифлис был набит спасавшейся от большевизма российской творческой интеллигенцией. Вспоминает Илья Эренбург, который побывал в Тбилиси осенью 1920 года:

«Каждый день мы обедали, более того, каждый вечер ужинали… Нас принимали с роскошью средневековых князей, выбирали самые знаменитые духаны, потчевали изысканными блюдами. Мы попивали вино в Верийских садах; внизу нетерпеливая Кура играла с красными и желтыми огоньками, а на столе благоухали тархун и киндза. В древних храмах мы глядели на каменных цариц, к которым ласкались барсы. Мы ели форель, наперченные супы, горячий сыр, соусы ореховый и барбарисовый, куриные печенки и свиные пупки на вертеле, не говоря уже о разноликих шашлыках. В персидских харчевнях нам подавали плов и баранину, запеченную в горшочках. Мы проверяли, какое вино лучше — телиани или кварели. Никогда дотоле я не бывал на Востоке, и старый Тбилиси мне показался городом из «Тысячи и одной ночи». В духанах гости сидят под еще не попавшими в музеи картинами Пиросмани, в храмах любуются древними фресками, в старом городе видят шиитский праздник-самоистязание «шахсей-вахсей», а на соседней с ним улице слышат, как рабочие читают большевистские листовки».

Все, как сегодня в Тбилиси…

Очерк третий и заключительный. Кто развалил альянс Мартов – Ленин – Каутский – Жордания?

Обманчивый дым грузинской демократии и меньшевики Тифлиса
Иллюстрация: Klimbim2014.wordpress.com

СТАНИСЛАВ ТАРАСОВ19 сентября 2017, 13:25 — REGNUM

Карл Каутский, которого с «легкой руки» Льва Троцкого стали называть одним из руководителей Второго интернационала, приехал в Тифлис 30 сентября 1920 года. Он прибыл в Грузию почти сразу после отъезда миссии Второго интернационала. Но прибыл сначала не в Батум, а в Поти.

«Столы были расставлены прямо на берегу, — писал публицист Михаил Синельников. — На вершины могучих «каменных» дубов было посажено пятьсот крепких мингрельских крестьян с зычными глотками. Им было приказано смотреть в оба. Когда почетный гость поднимет кубок и поднесет его к губам, надо грянуть заздравную песню «Мравалжамиер». Никто, конечно, не надеялся, что маленький тщедушный профессор окажется сильным бойцом в грузинском застолье. Было похоже, что желанный гость вообще исключительно редко выпивает, и к тому же грузинское виноградное коварное вино будет ему внове».

Позже Каутский отправился из Батуми в Тифлис. Но почему именно он прибыл в Грузию и чьи интересы представлял? До сих пор остается загадочным, равно как и повышенное внимание московских большевиков к этому визиту. Троцкий напишет по этому поводу специальную статью. Сталин заявит в докладе на торжественном заседании Бакинского Совета, что «господин Каутский вышиблен из Германии революцией, он вынужден искать приют в отсталом Тифлисе у грузинских социал-духанщиков». Троцкого и Сталина, смертельных врагов, смог объединить Каутский, против которого они совместно выступили, припоминая ему политические грехи чуть ли не от царя Гороха.

На первый взгляд все очевидно. В начале 1920-х годов Каутский позиционировал себя в европейском социалистическом движении как одного из идеологов «демократического социализма». Теоретически и программно признавая диктатуру пролетариата, он практически все время вел непримиримую идейную борьбу против политики советской власти, предсказывая ее скорое падение. Свое публичное отношение к Ленину и его сторонникам он выразил летом 1918 года в работе «Диктатура пролетариата». Приветствовал октябрьский переворот, однако осуждал большевистские методы управления, которые привели к установлению однопартийной диктатуры.

«Чтобы прийти к власти, они выбросили, как хлам, демократические принципы, — пишет Каутский. — А затем, чтобы удержать власть, то же проделали и с социалистическими идеями». В 1919 году он опубликовал вторую работу, содержавшую еще одну оценку советского эксперимента, «Терроризм и коммунизм». В ней, характеризуя режим Ленина, он употребляет термин Kasernensozialismus, то есть казарменный социализм. Конечно, московские большевики в долгу не остались. Ленин, например, назвал Каутского «лакеем буржуазии» и «подлым ренегатом». Но к такой полемике старая социал-демократическая гвардия относилась хладнокровно. Поэтому предполагать, что Каутский прибыл в Тифлис для того, чтобы «соблюсти чистоту теории социал-демократии», было бы, наверное, наивно.

Закавказье 1920-х годов: смена геополитической декорации

В апреле 1920 года произошла советизация Азербайджана. 7 мая того же года московские большевики признали независимость меньшевистской Грузии. В Европе возродился Второй интернационал, а большевики создали Коминтерн. В этом Втором интернационале ведущую роль стала занимать германская социал-демократия, которую, кстати, и представлял Каутский, а Коминтерн находился еще только в фазе своего формирования и не мог тогда оказывать реального влияния на ход политических процессов в Европе. Поэтому Ленин искал контакты с лидерами Второго интернационала с расчетом на то, что они окажут поддержку советской власти.

Забегая немного вперед, отметим, что Сталин в своей полемической статье «О некоторых вопросах истории большевизма», опубликованной в июле 1931 года в журнале «Пролетарская революция», косвенно признает этот факт, хотя и клеймит так называемый «центризм» Каутского», к сторонникам которого причисляет меньшевика Мартова. Но в Грузии Каутского, как пишет один из современных исследователей, интересовала практическая задача возникшего противопоставления интересов грузинской социал-демократии интересам России. Вот слова самого Каутского:

«Социалисты Грузии не желали замыкаться в провинциальном партикуляризме от масс борющегося пролетариата России. Они с самого начала придавали также большое значение тому, чтобы противопоставить грузинскому национализму идею международной солидарности. Они провозглашали требование самоопределения грузинской национальности, но они настойчивее всего добивались этого требования в рамках российской социал-демократии, написавшей на своем знамени самоопределение всех наций. Они вступили в Интернационал иначе, нежели польские социалисты или бундисты, они вступили как российские социал-демократы».

Так была сформирована ключевая позиция: объединение усилий российской и грузинской социал-демократии для «защиты общей революции». Этот тезис был направлен на то, чтобы убедить московских большевиков не проводить в Тифлисе «бакинский сценарий» советизации, а искать иные варианты координации действий. То есть Каутский намеревался в Грузии или на грузинском материале «устраивать теоретический спор литераторов». Тем более что как в старом, так и в новом Втором интернационале грузинские социал-демократы числились представителями российской социал-демократии.

В то же время все понимали, что практическая реализация этой задачи связана не только со сменой политического курса, но и лидерами в Советской России и меньшевистской Грузии. В последней верховодил всем Жордания, который позиционировал себя в качестве «непримиримого борца против русских большевиков и бонапартизма Москвы», демонстрировал намерения «расширять экономическое, идейное и военное сотрудничество только с капиталистической Европой». А в Москве Ленин, который, в отличие от Сталина и других «партийных кавказцев», призывал к сдержанности по отношению к меньшевистской Грузии, в то же время не упускал случая для критики позиции ее правителей.

В историографии описан случай, когда Ленин особенно интересовался резолюцией меньшевистской конференции 1919 года, признающей блок грузинских меньшевиков с Антантой недопустимым и осуждающей этот блок. Но вопрос, почему Ленин до определенного момента не списывал с политических счетов Жорданию, почему он тщательно собирал материалы о меньшевистском грузинском правительстве, остается до сих пор открытым. Точно так же не ясно о крахе какого «социал-демокраческого эксперимента вкупе с грузинскими каутскианцами» стала писать позже большевистская печать, в чем причины того, что Каутский и его единомышленники еще очень долгое время «жевали и пережевывали грузинский вопрос».

Вернувшись из Грузии, Каутский написал брошюру, в которой старательно обошел все эти вопросы, хотя его критика московского большевизма резко усилилась. Они тоже не оставались в долгу. Недавно было опубликовано письмо Павла Аксельрода Мартову, написанное 4 сентября 1920 года, то есть в момент пребывания Каутского в Грузии, в котором он фактически обвиняет ведущие партии нового Второго интернационала, а значит и Каутского в том, что те «не желают слышать правды о большевистской диктатуре» и готовы на известных условиях (21 условие Ленина — С.Т.) вступить в Коминтерн, чуть ли не жертвуя «Грузинской демократической республикой, пролетарским оазисом в одном из отдаленных углов или окраин бывшей Российской империи».

При этом Аксельрод предупреждал Мартова от «поспешных шагов». И вновь вопрос: почему это письмо было передано Мартову только после советизации Грузии? Ожидали, видимо, какой-то политической развязки на этом направлении? Так просматривается связь между Мартовым, Каутским и Грузией, хотя истинные задачи, которые ставились перед миссией Каутского, еще предстоит определить историкам. Многое тогда диктовалось сложным переплетом внутренних и внешних условий.

Стратегия Каутского и развязка

Советское правительство, строго соблюдая мирный договор с Грузией, до определенного момента вело себя последовательно. В Грузию направлялись маршруты с нефтью, ставился вопрос об оказании ей финансовой помощи. В октябре 1920 года были получены сообщения о том, что в специальную поездку на Кавказ отправился Сталин. Жордания начинает маневрировать. Он инициирует переговоры с грузинскими большевиками для выяснения «некоторых злободневных вопросов существования и деятельности партии». В ходе двухчасовых переговоров им предлагается отказаться от попыток борьбы за власть непарламентарными средствами, возможность войти в коалиционное правительство и полная свобода слова.

Взамен грузинские большевики должны оказать воздействие на Москву для того, чтобы снять потенциальные угрозы со стороны советизированного Азербайджана и Северного Кавказа. Жордания также отмечает, что как только его новый посол в Москве Махарадзе подтвердит принятие правительством Ленина предложенных условий, он приступит к выполнению своих обещаний. Это была очень тонкая комбинация, поскольку в случае ее принятия со стороны грузинских большевиков произошло бы резкое ослабление влияния Сталина и его «кавказской фракции» в руководстве партии. По мнению некоторых немецких историков, во всем этом прослеживается «стратегия» Каутского.

11 ноября 1920 года в Тифлисе проходит секретное заседание меньшевистского правительства, на котором Жордания ставит вопрос о сближении Грузии с Москвой. Но эту комбинацию загадочным образом испортил Запад. В стенах Лиги Наций рождается проект не сохранения и признания государственной независимости Грузии, а необходимости «добиваться согласия закавказских республик создать федерацию, в которой не будет места большевизму». В ситуации, когда к декабрю 1920 года в Закавказье были советизированы Азербайджан и Армения, идея так называемой конфедерации могла означать только одно: начало борьбы против большевизма с грузинского плацдарма. Москва получила оперативную информацию о подготовке «Тифлиса к войне» — и все завершилось советизацией Грузии.

Запоздалая битва перьев

В 1921 году в Вене появилась книжка Карла Каутского Georgien. Eine socialdemokratische Bauernrepublik. Eindrucke und Beobachtungen von Karl Kautsky. Она, в отличие от многих других всемирно известных работ Каутского, написана слабо, небрежно и, возможно, не заслуживала бы особого внимания. Если бы не внимание к ней Ленина, который, похоже, именно на Каутском слил горечь задуманной, но провалившейся комбинации, в основе которой лежал альянс с Жорданией. В свою очередь Каутский, описывая «меньшевистский рай» в Грузии, фактически мстил московским большевикам и ставил перед собой задачу рассказать не «правду» о Грузии, а политически дискредитировать в Европе большевистскую Москву. Когда информационная война достигла определенного апогея и многие европейские социалисты стали выступать с осуждением политики Москвы, Политбюро РКП (б) поручило Льву Троцкому написать брошюру для оправдания нападения Советской России на Грузию (Between Red and white, London 1922). Это тоже одна из самых слабых работ Льва Давыдовича. Но, как говорится, каков привет, таков и был ответ.

 .

Неисправимая

0
Opozdavshiy
Коллеги, истеричная ложь патологического руссофоба, не поделившего власть в Польше с таким же лгунами и руссофобами, лучше всего комментируется высказываниями самих польских и европейских политиков довоенного периода. Прошу ознакомиться. Ссылки на первоисточники проверены.
«Польский террор на Украине сегодня страшнее, чем где-либо еще в Европе. Украина стала страной гибели и отчаяния. Убийства множатся. Немцев пытают, калечат, истязают, над их трупами глумятся. Деревни и особняки грабят, сжигают, взрывают. Инциденты, описанные в официальной публикации немецкого правительства в 1921 году, превосходят самые худшие картины которые только можно представить» – проф. Ren Martel в его книге «Les frontires orientales de l`Allemagne» (Paris 1930) — о польских рейдах в Верхнюю Силезию в 1921 г.

«Мы знаем, что война между Польшей и Германией неотвратима. Мы должны систематически и энергично готовиться к этой войне. Нынешнее поколение увидит, как эта новая победа при Грюнвальде будет вписана в анналы истории. Но сражаться мы будем в этом новом Грюнвальде уже под стенами Берлина. Наш идеал — это «округлить» Польшу с границами вдоль Одера на западе и Neie в Lausitz, поглотить Пруссию от Прегеля до Шпрее. Во время этой войны мы не будем брать пленных, в ней не будет места ни для каких гуманных чувств» – цензурируемая, близкая к польской военной диктатуре газета Mosarstwowiecz (1930), за 3 года до прихода Гитлера к власти.

«Мы готовы к любой войне, даже с самым сильным противником…» — Polska Zbrojna (25. Mrz 1939), quoted in Walendy, Historische Tatsachen, a.a.O. (Heft 39, S. 16)

«Польша хочет воевать с Германией, и Германия не сможет избежать этой войны, даже если захочет» – Рыдз-Смиглы, Главный инспектор польской армии, из выступления перед польскими офицерами (лето 1939 г.)

«Первыми, кто вторгнется в Германию в первый день войны, будет польская армия» — посол Польши в Париже (15.8.1939)

По факту, довоенная Польша Пилсудского была первым полностью фашистским государством с классической философией фашизма, исповедуемой ее элитами. Жестокость и авантюризм ее тогдашних правителей не шел ни в какое сравнение с политикой Испании, Италии, Португалии, ошибочно воспринимаемых нами, как гнезда зарождения фашизма в Европе. После смерти Пилсудского и прихода к власти фашистов в Германии более мощный, организованный и свирепый зверь фашизма – Гитлеровская Германии элементарно сожрал более слабого но неизмеримо более наглого зверя.
В Европе все это прекрасно знают и помнят. И именно этим – авантюристичной наглостью в сочетание с умственной ограниченностью политических элит — Польша и исключительно ценна и востребована в Европе и вообще на Западе.

Что есть — то есть…

0
comradgram
После окончания гражданской войны, в 20-х годах, в кубанских станицах стали массово создавать школы, для борьбы с неграмотностью и учебы детишек в рамках русофобской троцкистской политики «коренезации» . Запросили местное население — сколько украиноязычных школ необходимо? Ответ кубанских казаков Москву озадачил: «а украинских школ нам не треба, бо у нас у станицах украинцев нэмае, а живуть одни казаки та хохлы, а они уси русские!».
Украинство — это человеконенавистническая идеология в основе которой идея исключительности украинской «нации», созданной австрийскими и немецкими оккупантами, и вечного врага — русской нации. Идеология украинства была создана и внедрена террористическим способом австрийскими оккупантами. Продукт внедрения — украинские националисты, которые исповедуют национальную версию фашизма, последовательно сотрудничали с любыми врагами, которые хотели подчинить себе или нанести вред Украине: австрийские оккупанты, национал-троцкистские большевики, немецкие фашисты, американские спецслужбы. История украинских националистов — это сплошные преступления против человечности: убийства, террор, держимордная украинизация русин, голодоморная украинизация малороссов и расказачивание с последующей украинизацией русских донских казаков.
Униатство или украинство – это дрессура по превращению славянина в свинью, пожирающую все великое, что осталось от славных предков. Это — самоуничтожение, отдача Русских земель без боя своим западноэуропэйским дрессировщикам.

Бессмертное

0

А.С.Пушкин
Животный утоляя страх
Времен двенадцатого года,
Европа пляшет на костях
Ей ненавистного народа.
И грозный брит и грузный швед,
И галл, презрительно лукавый,
Плюют остервенело в след
Его тысячелетней славы.
И мутной злобою кипят,
За них попрятавшись блудливо,
Поляк спесивый, лит и лат,
Эстонец – пасынок залива.
Хохол с натуги ворот рвет,
За ляхом тянется к европам,
Спеша за шнапс и бутерброд
Служить в неметчине холопом.
И мир вокруг по швам трещит,
И щрамы набухают кровью,
А мы как прежде держим щит
Пустому вопреки злословью.
Умолкни, лживая молва, –
Пускай узнают поименно:
Россия все еще жива!
Не пали отчие знамена!

Вверх
Рейтинг@Mail.ru