Мемуары

Семейный документ, оказавшийся незаурядным литературно-историческим описанием целой эпохи — от революции до 60-х годов прошлого века.

Взгляд на старую фотографию

0

Повесть о наших предка


На самом дне бельевого сундучка моя мать хранила несколько старых фотографий.
Некоторые из них я помню. Лет пятьдесят пять тому назад они, будучи вставленными в деревянные рамочки, по крестьянскому обычаю висели на стене нашего дома в Хмельниках.
Тогда, многие изображённые на этих фотографиях, здравствовали. Мать рассказывала о них, но наше детское восприятие было неглубоким, тем более, что большинство людей с фотографии нам были не знакомы и не близки. Десятки лет эти фотографии пролежали в забвении. Никого из людей с фотографии давно уже нет в живых. Прошло больше двадцати лет, как умерла моя мать. А ведь она могла бы оживить эти лики, многие из них молодые и красивые. Рассказать об их не лёгких судьбах. Никто из них, полуграмотных, а то и вовсе неграмотных, ничего выдающегося не совершил, но для своих потомков они остаются и должны оставаться родными и близкими. Пытливому потомку в пятом или шестом поколении захочется знать о них. О предках наших, дедах и прадедах, мы знаем очень мало или решительно ничего и теперь уже никогда ничего не узнаем.

Старая фотография
На сохранённых моей матерью старых фотографиях персоны её родных и близких, а следовательно, и моих пращуров. По сохранившимся в памяти рассказам матери я хочу их оживить. Рассказы матери наиболее надёжный источник, а память, инструмент несовершенный. Детская же память наиболее цепкая и кое-что удержала.
Передо мной фотографический групповой портрет в тёмно-коричневом цвете, наклеенный на фирменную картонную паспорту. Справа от фотографии на паспорту тиснёный золотом фирменный знак следующего содержания: «М.Волковъ. Москва, Большая Лубянка, д.кн.Голициной».
На фотографии мой дед по матери — Фёдор Алексеевич Безногов, умер в 1908 или 1909 году. Следовательно, этот снимок относится к первому десятилетию нашего века и ему не менее 75 лет.

Судя по фирменному знаку, М.Волковъ, арендуя помещение для фотографии в центре Москвы, в доме княгини Голициной, был не последним фотографом в белокаменной. И надо полагать, что помимо стационарного, художественно оформленного съёмочного павильона, он имел и разъездных фотографов. Эта фотография сделана именно разъездным фотографом. К этому убеждению меня приводит убранство, а вернее отсутствие всякого убранства и декорации помещения, в котором заснята вся эта группа из десяти человек. Все позирующие стоят. Дети, а их трое, впереди, шесть человек взрослых стоят плечом к плечу, образуя второй ряд. И только одна, самая молодая и красивая женщина, а может быть и девушка, стоит сзади этого ряда в белом и с высокой городской причёской. Я не знаю, кто все эти женщины, и теперь о них никто ничего не расскажет. Двадцатью годами ранее от моей матери можно было бы получить более полную информацию о жизни и судьбе каждого из сфотографированных. Но тогда мы, не скажу, что были не любознательны, а просто не имели времени для этого. Теперь же, когда есть время слушать, уже нет тех, кто мог бы рассказать.
Помещение, в котором выездной фотограф запечатлел моих родичей, представляет пустую комнату. Слева видна часть филёнчатой двери, а справа угол изразцовой печки-голландки, за которой верх простой застеклённой двери, скорее всего ведущей на кухню.
Главной персоной в этой группе является не дед, хотя он и самый старший. Он здесь лишь гость, приехавший к сыну из деревни. Главным является стоящий с ним рядом старший сын Иван Фёдорович Безногов, владелец чайного заведения — трактира. Скорее всего он и вызвал разъездного фотографа на дом, чтобы увековечить на фотографии всю свою семью, отца и брата. Спасибо ему. Без этой фотографии я не имел бы представления о том, каким был отец моей матери, а следовательно, мой дедушка — Фёдор Алексеевич.
Благодаря этой фотографии и этим моим запискам, мои дети и племянники, а его уже правнуки, могут лицезреть и какую-то малость знать о нём, своём пращуре. Теперь же мои внуки и внуки моих братьев являются пятым поколением. И если сохранится эта фотография, то они смогут наглядно представить своего прапрадеда. А это всё же лучше, чем неизвестность, незнание и пустота в родословной.

Наш дом в Риге.

0

Часть V

Моя послевоенная служба

1946 — 1959 г.

          Ещё до отъезда в Ригу, когда вся наша семья, оставшаяся после войны, оказалась в сборе, мы договорились, что переезжаем на постоянное жительство в этот город. Я продолжаю нести службу, Серёжа поступает в один из рижских вузов, а женщины вести наше хозяйство и воспитывать детей.
В конце сентября 1946 года я встретил на рижском вокзале маму и Серёжу. Привёз их в свою городскую квартиру на улице Юра Алунана. В двух больших комнатах было пусто и просторно. На кухне водопровод и большая дровяная плита. Городская баня на соседней улице, но наличие в квартире ванны без водогрейной колонки, вселяло надежду, что со временем и это образуется.
В первое же воскресенье после приезда мы пошли на рижскую толкучку покупать необходимую нам мебель, соответствующую нашим финансовым возможностям. Серёжа на свои армейские сбережения купил для себя старый мягкий диван с двумя креслами. Мы с женой купили старую деревянную кровать с таким же старым пружинным матрацем. Так как имевшаяся в доме железная солдатская койка переходила маме, то она на свои сбережения купила для общего пользования старый обеденный стол с четырьмя стульями. На всё это была потрачена уйма денег.
Вскоре Серёжу приняли на первый курс педагогического института с условием, что в течение ближайшего времени он сдаст положенные вступительные экзамены. С этим условием он успешно справился.
В то время вопрос с пропиской не был проблемой. Прописавшись в моей квартире, мама и Серёжа получили продовольственные карточки и жить стало немного легче. В нашем продовольственном активе были мой офицерский паёк, три иждевенческих и одна студенческая продовольственная карточки. Кроме того жена ежедневно бегала с бутылочками на детскую кухню за детским питанием для Павлика. Какое-никакое, а всё же подспорье в послевоенное голодное время.
Жили мы, конечно, бедно и впроголодь. Часть получаемых мною в пайке папирос обменивалась на базаре на продукты. Серёжа, как демобилизованный офицер, получал в институте небольшую стипендию и там же, иногда, ордера на предметы первой необходимости: галоши, брюки, ботинки. Всё это, конечно, выкупалось и тут же перепродавалось на базаре с некоторой прибылью. Теперь это называется «наваром». Немалым подспорьем Серёже была и небольшая зарплата за исполнение должности председателя студенческого профкома института, на которую он был избран общим собранием студентов.
Из моей гражданской одежды мать сумела сохранить довоенное пальто. Ещё она хранила отрез серой грубошерстяной ткани, предназначавшейся мне на демисезонное пальто после демобилизации. Но так как после войны моей демобилизации не последовало, то отрез я передал Серёже. а он мне подарил японский отрез на костюм, который я и пошил года через два-три. Пальто Серёже было нужнее, а вот зимней одежды у него не было. Тогда он заменил на своей армейской шинели металлические пуговицы на обычные и носил её до окончания института.
Заканчивая рассказ о нашей экипировке и меблировке, хочу вспомнить, что во время моего отпуска на Баковке, брат Иван собственноручно сшил мне сапоги из паршивенького хрома, заготовленного ещё покойным отцом. Это были первые мои хромовые сапоги. По плану же воинского обмундирования я всё ещё получал кирзовые солдатские сапоги или ботинки. Конечно, я их не носил и они шли на базар в обмен на продукты или дворнику Мартыну Яновичу в оплату за какую-нибудь услугу.

Наш дом в Риге.

Наш дом в Риге.

Не было нарядов и у моей жены. Осень 1945 года она пробегала в своей зелёной солдатской шинели. Такие шинели в нашу армию поступали из Англии взамен «второго фронта». Я тоже к концу войны переоделся в шинель «второго фронта» и носил её до осени 1949 года. Получаемое же по плану снабжения сукно на шинель было настолько плохо, что шить из него офицерскую шинель я не решался. Поэтому с ним поступали как и с сапогами. Той же осенью мне посчастливилось купить в нашем интенданстве трофейную немецкую офицерскую шинель с меховой подстёжкой и цигейковым воротником. Из неё моя жена сшила себе пальто, которое несколько лет было её единственной зимней одеждой. На другое у нас просто не было средств. Так начиналась наша послевоенная семейная жизнь.

По возвращении из отпуска я стал служить в прокуратуре Рижского гарнизона. Размещалась она на улице Свердлова, в пяти минутах ходьбы от моей квартиры. Наши служебные помещения занимали два этажа большого четырёхэтажного дома. Большинство офицеров этой прокуратуры я уже знал и, как старый знакомый, легко влился в этот довольно большой коллектив — одних только военных следователей было восемь человек. Все мы были завалены работой «сверх головы». И многие из нас относились к работе с полной отдачей сил и времени. Если рабочий день начинался в 9 часов утра, то нередко заканчивался он после 9 часов вечера. По своей наивности я долгое время считал, что рабочий день штабных офицеров не нормирован и поэтому работал сверх всякой нормы. Так поступали и другие мои коллеги, ибо следственные дела возникали как грибы после дождя. Их нужно было расследовать в установленные Законом сроки. Никто не заставлял нас работать в единственный выходной день — воскресенье. Тем не менее, многие из нас приходили на службу и в этот день. Нередко моя мать приносила мне ужин прямо на службу.

26 февраля 1944 г. Мой день рождения.

0

Часть IV

Конец войны и начало мира

1943 — 1946 г.

Итак, я — военный следователь военной прокуратуры 151 отдельной стрелковой бригады. Это было формирование военного времени и создавалось оно на территории Казахстана, но, отнюдь, не из казахов. Конечно, были в бригаде и казахи, но не более, чем в других частях нашей армии.

Я не могу утвержать, были ли стрелковые бригады до войны, но на первом году войны, когда фронту требовались всё новые и новые формирования, то вместо дивизий стали создавать более подвижные и менее громоздкие стрелковые бригады. Выполнив свою роль в первом периоде войны, к концу 1943 года, когда наступил перелом в войне в нашу пользу, стрелковые бригады стали сводиться в более мощные воинские формирования — стрелковые дивизии.

Отдельная стрелковая бригада нечто среднее между полком и дивизией. В бригаде вместо полков было 4 отдельных стрелковых батальона, вместо артиллерийского полка — отдельный артиллерийский дивизион, вместо батальона связи — отдельная рота связи и т.д.

Бригада, в которой мне предстояло служить, была уже обстреляной, но никакой громкой славы, как и за многими стрелковыми соединениями Северо-Западного фронта, за ней не водилось. Не было в ней и героев.

Командовал бригадой очень хороший кадровый офицер — полковник Яковлев. Как и многие командиры соединений, в Истории Великой Отечественной войны он остался безвестным. В бригаде его любили за порядочность, благородство, личную культуру, уважительное отношение к людям и заботу о них.

В сентябре 1943 года из нескольких стрелковых бригад, включая и нашу 151-ю, была сформирована 150-я стрелковая дивизия. Полковник Яковлев был назначен её командиром и какое-то время ею командовал. Затем он был откомандирован на учёбу, а дивизию от него принял полковник Шатилов, который и довёл её до Берлина. Солдаты этой дивизии брали Рейхстаг и водрузили на нём Красное знамя. Значит были в Берлине оставшиеся в живых мои сослуживцы по бывшей 151 отдельной бригаде.  Такова, в общих чертах, история соединения, куда я прибыл продолжать свою службу.

Теперь, за давностью лет, я не помню названия того населённого пункта, где произошла моя встреча с бригадой, но было это под Старой Руссой, бывшей камнем преткновения не одной армии нашего фронта.

     Военным прокурором бригады оказался 29-ти летний Николай Матвеевич Золотаев, незадолго перед войной окончивший Московский юридический институт и успевший поработать в одной из московских районных прокуратур. Николай Матвеевич резко отличался от Воробьёва своей цивильностью. Он был мягок по характеру и интеллигентен в поведении и в обращении с людьми. Он не курил и не имел пристрастия к алкоголю. Будучи исключительно скромным человеком, он не напускал на себя ни важности, ни воинственности. В бригаде его знали и уважали.

С родителями. Между финской и Отечественной. Последняя встреча с отцом. 1940 г.

1

Часть III

Война и пред войной

1940 — 1942 г.г.

163 стрелковая дивизия, в которой мне предстояло служить, вела бои на Ребольском направлении. Это название мне ни о чём не говорило. Ни о каких Реболах я никогда ничего не слышал и на географических картах не встречал.
Штаб дивизии размещался в землянках на небольшой высотке и был замаскирован снегом и ельником. «Старички» нам говорили, что в первый период войны, дивизия воевала значительно севернее, где-то в районе Юнтус-Ранта и совсем недавно переброшенную сюда на выручку одной из наших дивизий, продвинувшейся без боя вглубь финской территории километров на 50, а затем отрезанную финами от тылов. Теперь она воюет в окружении и нуждается в помощи. Полки нашей дивизии прогрызли кольцо окружения, стремясь вызволить из беды своих товарищей.
Мы находились на территории Финляндии, в 12-15 километрах от границы. Кругом был лес. Вокруг никаких населённых пунктов. Я нигде не заметил даже признаков жилья. Однако, впереди день и ночь шёл бой. Слышался частый треск винтовочных выстрелов, напоминавший молотьбу цепами на сельском току,  и частые сполохи артиллерийской пальбы. В расположение штаба дивизии пули не залетали, но несколько раз мы были обстреляны из миномётов и орудий.
Комендантский  взвод нёс охрану не только в расположении штаба дивизии, но и на дальних подступах к нему. Наши подвижные посты и посты с укрытыми в них пулемётными установками, в том числе и зенитными, располагались близ дорог. За пределами дорог было так много рыхлого снега, что стоило отступить от дороги на один шаг, как человек утопал в снегу по пояс и требовалась посторонняя помощь для его извлечения оттуда. Интересно, что даже в такие  лютые морозы, какие были в тот год, под снегом не замерзали болота.
На второй или на третий день, патрулируя по дороге, ведущей в тыл дивизии и медико-санитарный батальон, я стал встречать идущих с передовой раненных товарищей по службе в Череповце. Они приносили печальные вести о гибели в бою наших общих знакомых. Вскоре я увидел в расположении штаба одного из своих товарищей по пулемётной роте, Навозова. Два вооружённых красноармейца сопровождали его в уборную. Навозов был долговязым парнем из Труновского района. При своей недоразвитости он был достаточно хитёр, чтобы на учениях подольше посидеть за кустом или за бугорком и увильнуть от тяжёлых нош, таких как станок пулемёта «Максим» или коробок с пулемётными лентами. Эта навозовская черта характера выявилась и на фронте, но только в больших масштабах. Проявив трусость и желая перехитрить всех остальных, он прострелил себе руку и… угодил под трибунал. Был ли он расстрелян, мне неизвестно. Но такой конец этого малосимпатичного красноармейца был не исключён.
За несколько дней войны люди мужали и успевали увидеть её во всех проявлениях.

Мне недолго пришлось быть на финском фронте. Я не убил ни одного шуцкора и даже не видел их, если не считать финских генералов, прибывших в расположение нашего штаба для подписания условий мира на нашем участке фронта.
В комендантском взводе служить мне было легко. Караульная служба и работа по территории штаба не отягощала. Питание и положенные к обеду 100 грамм водки получали регулярно. От финских морозов хорошо спасали жарко натопленные печки в новых, утеплённых байкой брезентовых палатках. Но мы хорошо представляли себе трудности наших товарищей, ушедших в полки на передовую и особенно тех, кто попал в окружение в холодных, снежных, с незамерзающими болотами финских лесах.
Апофеоз этой малой войны я с ужасом наблюдал при патрулировании на дороге, по которой после перемирия, на грузовых машинах и на санях везли на свою территорию замёрзших в разных фантастических позах тела убитых, или истекавших кровью и умерших на снегу.  В кузовах машин трупы лежали навалом, как древесные коряги. Отдельные трупы были совершенно голыми, их жёлтые, окостенелые, с распростёртыми руками тела, являли жуткое зрелище.А на их родине каждая такая «коряга» безутешно оплакивалась жёнами, детьми, родителями.

   Это война! Варварское убиение себе подобных. Приносила ли она благополучие народам?

Первая фотография. 27 августа 1932 г.

0

Часть II

1932 — 1940 г.г.

Шло лето 1932 года.

Мать, не будучи колхозницей, всё же работала в Измалковском колхозе и за это ей начислялись трудодни, а в конце года колхоз расплатился с ней предметами урожая и деньгами наравне с колхозниками. Колхозный возница привёз нам несколько мешков картофеля, капусты, свёклы, моркови. В то время семья очень нуждалась и этот материн заработок был семье жизненно необходим.. Вместе с тем, мать, как иждивенка, получала хлебную карточку, по которой полагалось по 200 граммов чёрного хлеба на день. На другие продукты жителям сельской местности карточки не полагались.

За этой мизерной порцией хлеба я ежедневно бегал из деревни Измалково на Баковку.  В то время на Баковке был единственный магазин возле железнодорожного переезда. Он и теперь сохранился. Туда из Мамоновской пекарни привозили утром по 12-13 буханок ржаного хлеба, который и выдавался по карточкам всем местным служащим и иждевенцам посёлка Баковки и окрестных деревень. На всех хлеба не хватало. Поэтому в первую очередь выдавали тем, кто не получил накануне. Бывало и так: вчера не получил и сегодня тебе не досталось.

Через месяц такие же хлебные карточки были получены на меня с Серёжей. Теперь я уже бегал на Баковку не за маленьким кусочком хлеба, а за целыми полутора фунтами. И если удавалось получить, то это была серьёзная добавка к общему семейному столу. Основными хлебоносами в семье были Маша и отец. Маша в прикреплённом магазине выкупала хлеб по всем рабочим карточкам, а отец, сдав в 8 часов утра свою сторожевую вахту, садился на трамвай и ехал на Тишинский рынок, где с рук покупал нужный для прокорма семьи хлеб. Что это был за хлеб и в каких руках он побывал, не спрашивали. На дополнительную покупку хлеба отец  тратил весь свой заработок, перепадающий от починки старой обуви. Мы, иждивенцы, понимали, что отцу трудно. Он же на это никогда не роптал и ни одного слова укора в наш адрес мы не слышали. И за это ему наше сыновнее спасибо.

Лето 1932 прошло быстро. Я знакомился с Москвой. В первые дни по приезде из деревни, мать повезла нас к своей тётке — бабушке Марье, которая мною уже упоминалась. В то время она проживала в одной из комнат пустующего старого здания, бывшего театра Мейерхольда, в котором бабушка и её муж, дедушка Павел, проработали всю свою жизнь: она — уборщицей, а  он — вахтёром.  Окно бабушкиной комнаты выходило на площадь Маяковского, на которой был сквер, а вокруг него трамвайные пути. Из этого окна началось моё знакомство с Москвой. Место было людным, весёлым, звонким и иллюминированным огнями всех цветов. Напротив сияли рекламы МТС — Московского театра сатиры и кинотеатра «Горн», который впоследствии стал именоваться «Межрабпомфильмом», а позднее кинотеатром «Москва».

В другой раз меня увезли погостить на Крестьянскую заставу, где в Беленовском переулке жил мамин брат — дядя Ваня Безногов. Этот район Москвы впечатления на меня не произвёл: деревянные одноэтажные и двухэтажные домишки, не мощёные улицы, как в нашем Нагорье. Но в сторону Таганки, у универмага, откуда начинается шоссе Энтузиастов, там уже был город: автомобили, трамваи, многолюдие и большие многоэтажные дома.

    Тем же летом побывал я и в Московском зоопарке. Ездили туда всей семьёй. Организовал и возглавил эту экскурсию старший брат Иван. С ним я побывал и на Страстной площади у памятника Пушкину. Теперь эта площадь носит имя поэта, а тогда она называлась в честь монастыря, в то время ещё не снесённого. Тогда Москва ещё не реконструировалась и всё в ней сохранялось с дореволюционной поры.

0

От издателя.

Интернет замечателен тем, что можно посчитать себя издателем, публикуя материалы, автором которых сам не являешься.
Решив разместить в интернете семейный документ – мемуары своего отца, я посчитал, что они, мемуары, будут интересны и читателю, не связанному с нашей семьёй родственными или дружескими отношениями. Немногочисленные читатели мемуаров высоко оценили не только фактологическую сторону, но и уровень литературного дара автора.
Моя роль редактора сведена к минимуму. Изъяты незначительные части текста, предствляющие сугубо семейный интерес, сохранён оригинальный текст, за исключением возможных грамматических ошибок, от которых, впрочем, не застрахован и сам редактор. Существующие в оригинале фотодокументы будут добавлены позднее – их наличие безусловно усиливает повествовательную часть. Свои мемуары отец начал писать в Ленинграде в конце 70-х годов и закончил в 1984 г.
Мемуары написаны в 5-ти частях и охватывают период в более полувека жизни страны – от 20-х до 60-х г.г. уже прошлого века. Мне неизвестны подобные семейные документы. Может быть по той причине, что редко в одном человеке сочетаются такие качества, как исключительная память, литературная одарённость и личная ответственность. Так представляется мне, его сыну. Надеюсь, что читатель после прочтения со мной согласится. Как любой автор, мой отец был не чужд некоторого писательского тщеславия. Может быть последнее — главный мотив этой “безбумажной” публикации, о возможности которой автор не имел ни малейшего представления.

23 марта 2013 г.

Вверх
Рейтинг@Mail.ru